Денис Мацуев

«Я и маменькин сыночек, и пацан, и вундеркинд» 

Илона Антон
ДЕНИС МАЦУЕВ — это уже бренд. Выдающийся пианист-виртуоз, которого с удовольствием приглашают выступать в лучших концертных залах мира. А творческая энергия у Дениса фантастическая — он дает не менее двухсот концертов в год, и, мне кажется, мог бы играть на публике ежедневно. Ведь репетиции и концерты — это его драйв, его вдохновение и единственно возможный образ жизни

Если помнишь, Денис, наше знакомство с тобой началось с футбола. У меня была авантюрная идея снять для моей телевизионной передачи «Кто там…», как ты играешь с друзьями в футбол. Знаешь, что меня поразило тогда? С каким неистовством, с каким азартом ты бегал по футбольному полю в надежде забить гол противнику.
Да, жажда забить гол была страшная. (Улыбается.) Когда я выхожу на поле, у меня рефлекс — я должен идти вперед. Это с детства. Я сам собирал команду во дворе, слово «команда» мне вообще очень близко. Я ее и сейчас собираю на сцене. Чувство локтя нужно везде — и на сцене, и в жизни.

Твои родители музыканты. Понятно, что музыка у тебя в крови. Но когда ты сам полюбил играть на фортепиано? Когда ты почувствовал к этому вкус?
Я считался в детстве вундеркиндом. Но я никогда не чувствовал себя особенным. Я понимал, что мне кое-что дано, скажем так. Я мог выучить любое произведение, которое обычно учат три месяца, за два-три дня. Я очень быстро запоминал, учил ноты наизусть. У меня был слух, я подбирал любую мелодию. Это от папы, от мамы, от бабушек и дедушек, которые играли на разных музыкальных инструментах. У нас и атмосфера в доме всегда была сумасшедшая, в хорошем смысле слова: огромное количество гостей, все пели, все танцевали. Отсюда началась моя любовь к джазу. Бабушки играли песни из советских кинофильмов, из оперетт. Я это всё слушал. Каждую субботу мы дома собирались на большой джем-сейшн. И в какой-то момент я начал делать свое шоу, домашнее. Я играл на фортепиано, пел, причем пародировал любые голоса, будь то эстрада, будь то джаз, будь то оперный певец или певица. Играл на аккордеоне, на гитаре, играл на скрипке, показывал кукольные спектакли. И по городу прошел слух, что у Мацуевых ребенок делает такое!.. Многие мечтали попасть на это домашнее шоу. Тогда я начал чувствовать, что у меня получается захватить внимание аудитории.

Тебе сколько лет тогда было?
Семь, восемь, девять лет. Но я еще, естественно, не предполагал, что с этим будет связана моя жизнь. Я учился в музыкальной школе, много играл и на концертах, и в джазовых ансамблях. Такой был мультимузыкант, скажем так. До определенного момента я думал, что все вот так могут подойти, сыграть любую мелодию. А для многих это был шок. Я играл любые мелодии: Modern Talking, Europe, Boney M — всё, что было тогда. Это был потрясающий ключ к женским сердцам, потому что, когда на уроке музыки я садился за пианино, девочки сразу окружали меня, и я играл всё, что они заказывали. Я был первый герой — вот это меня спасало. Но я никогда не думал, что я какой-то особенный. В детстве я любил выступать и ненавидел заниматься, никогда не занимался больше двух часов. Я не мог усидеть на месте. С таким темпераментом и не надо было больше заниматься, родители это прекрасно понимали и никогда меня не заставляли.

Ты производишь впечатление человека, который пришел, увидел, победил. А скажи, ведь наверняка были и драмы, наверняка были моменты депрессии... Или нет?
Я не знаю, что такое депрессия, я не знаком с этим словом. Я бываю грустный, бываю, конечно, уставший, недосыпаю, потому что я играю двести концертов в сезон и каждый день куда-то лечу. Не могу сказать, что всё было так гладко в жизни, хотя некоторые журналисты прилепили мне клеймо «Золушка с Байкала». Мол, приехал, а ему тут красная дорожка и так далее. Нет, конечно же, это всё было безумно сложно.

Что было сложно? Расскажи, Денис.
Мы приехали с родителями в Москву в полной неопределенности, это был девяносто первый год, сразу после путча. Можешь себе представить, что это было за время. Я устраивал родителям страшные скандалы в Иркутске. Зачем мне нужно отрываться от своей команды, от своей компании и ехать в эту мрачную Москву, где танки, вы в своем уме? Тогда родители сказали мне: зато ты сможешь смотреть матчи «Спартака» вживую, на стадионе. И на это они меня полностью купили. На меня работала вся индустрия под названием «семья». Бабушка втихаря от родителей продала одну из своих квартир. Вообще она была уникальная женщина, единственная в нашей семье, у кого была бизнес-жилка. Она даже в советское время в Иркутске каким-то образом имела три, четыре квартиры, кооперативы, которые меняла туда-сюда. Она продала одну квартиру, дала мне четырнадцать тысяч долларов — по тем временам это были безумные деньги. На эти деньги мы первое время снимали в Москве квартиру, пока не купили свою. Мы жили на эти деньги. Это был героический поступок со стороны бабушки. Она, физик, ушла с работы, когда я родился, и полностью посвятила свою жизнь мне. Папа был в Иркутске ведущим композитором и в театральном училище, и в драмтеатре (я вырос в этом театре). Он был потрясающий пианист, он же мне всё показывал, я многое впервые услышал от него. Бросить всё, уехать в Москву, в однокомнатную квартиру на проспекте Маршала Жукова — это было сильно. Но это — уникальный семейный дух. У нас девиз: «Всё будет хорошо!». Ко всему, что бы ни происходило, мы стараемся относиться с глубочайшей иронией. Будь то триумф, будь то провал. Провалов, слава богу, не было, но меня скидывали с конкурса. За полгода до конкурса имени Чайковского меня не пропустили в финал на конкурсе в Японии, когда я шел первым все три тура. В жюри у всех были свои отношения, свои пристрастия.

Это была травма для тебя?
Ни в коем случае! Это был удар, но я же командный игрок, я люблю биться, и я понимал, что должен ответить. И после этого через полгода я побеждаю на конкурсе имени Чайковского.

Денис, вернемся к Иркутску. Друзья, своя команда — это всё лирика. Наверняка ты сам понимал, что тебе как музыканту нужно двигаться дальше, что тебе тесно в рамках своего города.
Я этого не понимал, но родители понимали, что наступил момент, когда нужно уезжать немедленно. Я как музыкант тогда уже перерос потолок провинции. Нужна была конкуренция, потому что только когда рядом с тобой есть такие же таланты, ты сам начинаешь прогрессировать. Нужны были гастроли, поездки. Как ни прискорбно звучит, но есть профессии, с которыми после определенного момента ты должен уезжать из провинции, это сто процентов.

Ты часто бываешь в Иркутске. У тебя уже другое отношение к родному городу?
Знаешь, когда я должен возвращаться из Иркутска в Москву, я смотрю, как заходит солнце, и у меня каждый раз начинается просто паника. Я хочу плюнуть на всё и сбежать из аэропорта. Зачем я уезжаю, я хочу жить здесь! Даже несмотря на то, что есть возможность часто в Иркутск возвращаться. Потому что уже седьмой год проходит мой фестиваль «Звезды на Байкале», где участвуют все наши и знаменитые, и молодые музыканты. И уже построен Дом музыки моего имени.

Скажи, родители критикуют музыканта Мацуева? Или такое даже представить невозможно?
До сих пор после каждого концерта я получаю такую порцию не буду говорить чего. (Улыбается.) У тебя триумф, ты в Карнеги-холле в Нью-Йорке играешь десять раз на бис, весь зал стоит, кричит, на следующий день рецензия в «Нью-Йорк таймс»: «К нам приехал второй Горовиц, второй Рахманинов»... Но ты возвращаешься в гостиницу, и там начинается разбор по косточкам буквально каждого произведения! И ты уже ничего не понимаешь... Потом проходит какое-то время и до тебя доходит, что они правы, что ты можешь сыграть лучше. Родители ведь знают мои возможности.

А что, родители всегда рядом с тобой? На всех твоих концертах?
Восемьдесят процентов гастролей они со мной, они мне помогают во всем. Я же говорю, у нас команда, у нас веселая команда, ты не представляешь, какой у нас стиль общения! У нас всё с таким подтекстом. (Улыбается.) Вот парадокс: во мне и маменькин сыночек есть, и дворовый шпанистый пацан, и вундеркинд, и абсолютно нормальный футбольный болельщик. Я могу с любой аудиторией подискутировать. С одной стороны — домашнее воспитание, гувернантки, учителя, никаких детских садов, яслей. Завтрак в постель — Обломов просто! У меня обломовщина была детская. А с другой стороны, я выйду во двор — там все свои пацаны.

Я понял, Денис: ты абсолютно инфантильный человек.
Сергей Прокофьев до смерти в куклы играл, в этом ничего страшного нет. Я детство свое очень люблю. В старой квартире в Иркутске, которую я со страшным скандалом не дал продать, я не делал ничего, никакого ремонта, специально, чтобы сохранить запах своего детства. Когда чувствую этот запах, у меня внутри начинает щемить, и я от этого получаю громадное удовольствие. Недавно я приехал на нашу дачу под Иркутском, где не был лет пятнадцать, наверное. Она стоит полуразвалившаяся, там всё заросло, но мне там стало так хорошо! Потому что там ничего не изменилось — те же деревья, те же мои сосны, то же футбольное поле. Пришли все соседки, бабушки, которые еще живы, слава богу, и мои ребята, которые уже стали взрослые и сами имеют детей. Это люди потрясающие! Сибиряки — это все-таки национальность, я считаю. Они сразу бросились блины печь, а я всего-то заехал на двадцать минут, просто детства вдохнуть. Я сентиментальный и, может быть, наивный в какой-то мере, но то, что связано с детством, с юношеством, я помню вплоть до деталей, вплоть до запахов улицы, Ангары, омуля нашего байкальского.

Когда ты выиграл конкурс имени Чайковского, ты, как я понимаю, проснулся знаменитым. Я помню эти бесконечные статьи про тебя, тогда и я тебя в передаче снял. Скажи, ты был готов к тому успеху, к тому вниманию, которое к тебе пришло?
Ты знаешь, внимание было серьезное, но по большому счету сумасшествие мирового масштаба началось года через четыре после конкурса Чайковского. Потому что сам конкурс был в тот момент на пике своей непопулярности. Девяностые годы сделали свое дело, какие-то местные разборки, интриги чуть ли не исключили этот конкурс из Ассоциации международных конкурсов. Но всё равно бренд конкурса Чайковского существовал. Когда я приезжал в великие столицы, в великие залы, люди, конечно, приходили не на Мацуева, а на победителя конкурса Чайковского. Сейчас, когда директором конкурса стал Валерий Гергиев, идет его возрождение. Когда я победил, я, конечно, долгое время не понимал, что произошло. Это было как во сне. Тогда состав участников был один из самых сильных за всю историю конкурса. Шесть-семь пианистов претендовали реально на первую премию. Поэтому здесь момент удачи сыграл роль, но и закалка тоже. Я всегда на концертах играл лучше, чем на репетициях. Я не волновался, наоборот, у меня всё начинало кипеть внутри. Даже на экзамен в школе я шел с вдохновением, мечтал быстрее выбежать к роялю и играть: радость зашкаливала, я прыгал, орал, просто рвал и метал. Это мне и помогло на конкурсе, потому что я играл как на концерте. Я не играл для членов жюри, которые сидели в шестом ряду, хотя там были выдающиеся музыканты. Я играл для публики, которая пришла в Большой зал консерватории. Я завершал конкурс, играл концерт Листа, очень эффектный, который никто не исполнял, его мы с моим профессором Сергеем Леонидовичем Доренским выбрали буквально за десять дней до подачи заявок на конкурс. И это было победное решение, это было ярко.

У тебя вообще всё есть для того, чтобы властвовать на сцене: ты талантливый музыкант, у тебя могучая фигура, настоящая актерская фактура.
Я не уверен, что внешний образ на что-то влияет. Когда я сижу в зале, я не смотрю на исполнителя, это отвлекает. Святослав Рихтер всегда выступал в темном зале, только луч света падал на ноты (он только по нотам играл). Лица его не было видно, только руки. Потому что лицо музыканта во время игры выражает его мучение, его страдание, его труд, и это отвлекает от музыки. Сегодня приемы шоу-бизнеса переместились в классическую музыку. Раскрутка, пиар и разные такие вещи никогда не были приняты в классической музыке. Нельзя обманывать публику, как это делает русская попса. Я имею в виду, когда они поют под фонограмму. Потому что публика приходит послушать живое пение.

Скажи, Денис, а какое самое экзотическое или самое сложное для тебя было выступление?
Сложным концертом может стать любой. Например, на моем концерте как-то погас свет, и я доиграл его без света.

А тебе вообще свет нужен?
Мне не нужен, но я выступал с оркестром, который играл по нотам. И постепенно музыканты замолкали, замолкали, остался только концертмейстер, который по слуху доиграл. И потом я начал играть что-то на бис, какую-то джазовую импровизацию, публика начала кричать «Браво!», потом включился свет, были овации. Мы начали всё сначала, дошли до того места, когда погас свет, и он опять начал мигать. Я думаю: да что ж такое-то? А однажды рояль упал, на концерте в Париже. Я Седьмую симфонию Прокофьева играл, вошел в такой раж, в хорошем смысле слова, потому что там пять форте, экстаз в конце! Дальняя ножка рояля просто упала, и я со стула упал; у меня даже видео есть. У публики был шок. Потом критики, правда, написали: ну, это у него специально заготовленный номер, мы прекрасно понимаем. Или вот был случай, когда я заменил одну очень известную пианистку много лет назад, во Франции, в Лионе. Нужно было сыграть с одним знаменитым английским дирижером концерт Моцарта. Мне звонят: «Срочно вылетай, надо заменить пианистку, она заболела». Я говорю: «Конечно». «Ты играл Двадцать первый концерт Моцарта?» Я говорю: «Играл». «Ты же играл его с этим дирижером?» Я говорю: «Конечно, играл». «Ну, значит, вам не нужно репетировать». Я говорю: «Конечно, не нужно». Моцарт это же не Рахманинов, где нужно говорить об интерпретации. Четко играть ноты, быть вместе с оркестром, и всё будет замечательно. Прилетел, мы с дирижером поздоровались, он говорит: «Следи за мной», я ему говорю: «Следи за мной». Никаких недоразумений не должно было быть. Каждый концерт Моцарта начинается с оркестрового вступления. Полный зал, уже объявили, что вместо пианистки играю я. Выхожу, дирижер взмахивает палочкой и звучит не Двадцать первый, а Двадцать третий концерт Моцарта! Слава богу, что Двадцать третий концерт я тоже раньше играл. Иначе была бы катастрофа. Когда музыканты играли вступление, я весь концерт повторил в голове. Кстати говоря, это было не самое плохое выступление. Но когда дирижер взмахнул палочкой и я услышал, что звучит Двадцать третий концерт, я думал, что всё, кранты. (Улыбается.)

Такая реактивность — это тоже талант. Денис, а в твоей насыщенной жизни есть какие-то минусы?
Есть. Я люблю спать. Не люблю бриться, а мне приходится бриться каждый день. Я не могу прийти на стадион, посмотреть матч, когда я этого хочу, основные матчи часто пропускаю, потому что я где-то в отъезде. Мало времени для разучивания новых произведений. Мало времени, чтобы общаться с друзьями. Хочется побольше читать. Много чего хочется больше. Но тем не менее я не хочу, чтобы это сумасшествие заканчивалось.

Тебе очень идут смокинги, парадные костюмы. Вот если бы можно было их носить в повседневной жизни, ты наверняка так бы и поступал.
Нет. Я не люблю каждый день носить смокинги, в повседневной жизни мне хочется расслабиться и быть в нормальной, удобной одежде. Носить то, в чем удобно ходить, лежать. Но когда ты выходишь на сцену играть Шопена, Рахманинова, Листа, Шумана, Прокофьева, ты должен выходить во фраке, в белой рубашке, манишке, лаковых ботинках. Потому что по-другому сразу играется. Я не терплю этих гофрированных рубашек, которые очень модными стали. Многие солисты играют в них, а я не могу, у меня сразу теряется какое-то нужное состояние, настрой, я не могу играть в рубашке. Я всегда, даже в жаре страшной — в бабочке и в манишке. И желательно надушенный —
тогда благородство возникает.

Теперь от высокого — к прозе жизни. Ты машину водишь, Денис?
У меня есть права, но в Москве я машину не вожу. Это не дает возможности расслабиться, подумать о музыке, поговорить по телефону. Я вожу машину за границей, там — пожалуйста. У меня нет страсти ни к машинам, ни к часам, мне абсолютно по барабану, в какой машине я еду, какие у меня часы. Часы я никогда и не носил, они зажимают кисть. Хотя многие пианисты ходят в часах, но мне это всегда мешало. И мне по барабану, что там за фирма. Ты знаешь историю про часы, которая была у меня с Ельциным?

Нет, не знаю.
Ну, это знаменитая история. После конкурса Чайковского меня вызывают в Кремль: «Сейчас вам будет дарить подарки президент, Борис Николаевич». Я, естественно, в шоке. В растерянном состоянии прихожу в Георгиевский зал. Вдруг входит Ельцин. А это был пик его потрясающих вот этих «у-у-у» и бесконечных пауз, когда он смотрит тебе в глаза и ты не понимаешь, что тебе отвечать. Он мне говорит: «Сейчас будут подарки». Говорит: «Конкурс Чайковского выиграл?» Я говорю: «Да, выиграл». Он говорит: «Молодец». Как мне на это реагировать, что мне говорить, не понимаю. Он снимает с руки часы, на них написано «Президент России», говорит: «Держи». Я говорю: «Спасибо большое». А потом достает из внутреннего кармана конверт, смотрит на меня и говорит: «Доллары американские». Дает мне эти доллары, потом пожал руку и сказал, что «вас в России единицы, так что смотри у меня». Я думаю: ну всё, невыездной. (Улыбается.) Так вот, когда ограбили мою квартиру через несколько лет после этого, украли и золотую медаль конкурса Чайковского и эти часы, которые подарил Ельцин. Сделали мне дубликат медали. А потом меня пригласили на вечер в честь 75-летия Бориса Николаевича, я играл там. Ельцин подозвал меня и дает точно такие же часы. Говорит: «Я всё знаю, это тебе такие же». На самом деле с Ельциным у меня многое связано, мой переезд в Москву был одновременно с его приходом к власти. Он был романтическим человеком и большим политиком. Он руководил страной в самые тяжелые, наверное, годы за всю ее историю, после нэпа, так скажем. Я от тех лет, когда только начал жить в Москве, получал огромный драйв, я понимал, что что-то меняется. Понимал, что есть какое-то движение, понимал, что мне не нужно уезжать отсюда, хотя восемьдесят процентов моих сверстников уехали из России.

Денис, я слушаю тебя и понимаю, что ты находишься в гармонии с собой. Это состояние у тебя от природы или это с опытом пришло?

Это как с подарками: чем больше ты отдаешь, тем больше ты получаешь, и на сцене и в жизни. Я понимаю, чем больше я сделаю за день, тем крепче у меня будет сон и тем в более гениальном состоянии я проснусь. Потому что утром я люблю просыпаться, вспоминая, что было вчера. Вот это, наверное, и есть гармония. Я пытаюсь каждый день прожить продуктивно, весело и сделать что-нибудь хорошее. Это самое важное для меня, потому что принимать подарки я люблю, но дарить — в сто раз больше.

Тебе тридцать семь лет, ты думаешь о семье, о браке?
Это нельзя планировать. Когда-то это произойдет, я знаю, что у меня будут дети. И это случится, может быть, даже в самое ближайшее время. Это же как импровизация, как вдохновение, как полет, химия такая, знаешь, либо она есть, либо ее нет. Пока что все мои любовные романы всегда заканчивались большой дружбой. Я страшно влюбчивый человек и сейчас нахожусь в таком романтическом состоянии и не хочу его пока менять.

Это романтическое состояние связано с конкретной девушкой. Так?
Конечно. Просто я не хочу сейчас называть ее имя и фамилию.

Ты можешь не называть, а я скажу, что это Катя Шипулина, прима-балерина Большого театра.
Ну, мы пока не собираемся говорить о подробностях. Когда мы решим дать эксклюзивное интервью, сделать фотосъемку, первое интервью будет журналу ОК! и Вадиму Вернику. Это я могу подтвердить: слово свое, сибиряка, я всегда держу.

«Слово сибиряка» — хорошо звучит.
Я тебе говорю, сибиряк — это национальность. Как рыбак рыбака видит издалека, так сибиряк сибиряка видит издалека. Если я играю концерт в Лондоне, в Нью-Йорке, в Вене, да где-либо, и ко мне приходят и говорят, что из Новосибирска, из Кемерова, а если еще и из Иркутска, мне прямо хочется их обнять.

У меня, кстати, мама из Новосибирска.
А, я вижу, есть в тебе что-то человеческое. (Улыбается.)

Читайте полную версию интервью в журнале ОК! №37