Дэвид Холберг: «Меня поедали живьем»

Cкажи, Дэвид, ты рос тихим, спокойным или энергичным, активным?
Я был активным, беспокойным, но очень организованным, любил во всем порядок. Родители мне давали очень много свободы, я делал что хотел. Когда я подрос, лет с восьми примерно, я стал танцевать везде, где только мог.

В детстве ты был лидером, душой компании?
Очень часто учителя говорили, что другие дети меня слушают, берут с меня пример. Но я ничего специально не делал для того, чтобы стать вожаком в классе.

Но все-таки ты с кем-то дружил или больше был сосредоточен на себе?
У меня были друзья, но я всегда чувствовал себя не таким, как все, я все делал не так, как другие. В какой-то момент это заметили и стали меня дразнить. Однажды я пришел в школу в ярко-красных кедах, которые мне безумно нравились. На мне была черная рубашка, шорты в черно-белую клетку и ярко-красные кеды. Все в классе обратили внимание на эти кеды, некоторые стали с насмешкой говорить, ой, Дэвид, какие красивые кеды. Я и правда считал их красивыми, а другие таких кед не носили и так не считали. Так я понял, что отличаюсь от других.

Это интересно, потому что всегда интересен парадокс.
Помимо танцев, что само по себе уже было необычным, я увлекался тем, чем другие мальчики и девочки, как правило, не увлекались. Я не смотрел целыми днями телевизор. Зато любил играть со своей собакой, с хомячком, у меня был аквариум с рыбками… И еще я любил что-то делать своими руками. Мне очень нравилось возводить крепости. Я строил их на нашем участке около дома. Это были крепости в натуральную величину — из досок, из фанеры. Это объясняет мою сегодняшнюю страсть к архитектуре.

А в чем эта страсть проявляется?
Для меня архитектура — это визуальное искусство, праздник для глаз, и гораздо меньше техника или математика. Мне нравится японская архитектура — она очень чистая, рафинированная. Я не такой большой поклонник Фрэнка Гери, который создает огромные сложные объекты. Я признаю его талант, но мне больше нравится что-то простое, что делает, например, Ричард Майер, американский архитектор.

В детстве ты носил вызывающе красные кеды. Сегодня любовь к ярким, эпатажным вещам сохранилась?
Ты удивишься, но теперь я люблю серый цвет. Взросление заключается в том, что ты выходишь из зоны комфорта. Мне нравится сегодня серый цвет, потому что в нем есть спокойствие, чистота. В жизни нужно делать иногда рискованные вещи. Иногда нужно выходить из привычного пространства — так ты понимаешь, что живой.

Какой риск ты имеешь в виду? Как ты рисковал в жизни?
Я уехал из дома, когда мне было 17 лет. Переехал в Париж.

Из маленького американского городка?
Да, из маленького и очень типичного американского городка. Большинство жителей маленьких американских городков считают, что Америка такая богатая страна и жить в Америке такая привилегия, что за пределами этой страны едва ли есть что-то, чего можно желать. Они ничем другим не интересуются, поэтому живут почти изолированно от остального мира. Это не вина американцев, просто им это прививают с детства.

Ты тоже так думал?
Да, до тех пор, пока я не приехал в Париж. Я по-американски лучезарно улыбался, хотел общаться, а в ответ получил такой удар от встречи с другой культурой! Это было как раз из этой серии — риск, выход из зоны комфорта.

Что ты имеешь в виду, говоря «удар»? И как ты этот удар держал?
Я думал, что приеду и сразу же со всеми подружусь. Но я встретился с культурой, в которую проникнуть очень, очень сложно. Это был тяжелый год. За этот год в Париже я повзрослел больше, чем за пять лет в Америке. Я был в Париже один, и я никому не нравился. Никому не было до меня дела, никого не интересовало, насколько хорошо я танцую. Никого не волновало, что я не говорю по-французски, никто не думал о том, какое у меня будет будущее, и мне пришлось обо всем этом думать самому. Но спасибо Господу, что так произошло.

Теперь отмотаем ленту назад. Все-таки почему ты начал заниматься балетом?
Я не знаю, что повлияло на меня. Но точно не родители. У меня мама работает в администрации больницы, отец бизнесмен, занимается продовольственными товарами. Мое желание танцевать, желание выражать себя через физическое действие, через танец пришло извне. Может быть, это был Фред Астер. Я увидел его по телевизору и стал копировать — двигаться, танцевать, как он. Он стал моим первым идолом.

Но это же не классический танец. Это скорее степ.
Я и начинал со степа. Потом стал танцевать под джазовые американские мелодии. А позже я увидел классический балет и увлекся им. Опять же я заинтересовался балетом сам, никто из моих близких не открыл его для меня и не навязывал его мне. Это еще один пример того, что я люблю делать что-то свое. По-своему.

А родители отговаривали от занятий балетом, мол, что ты занимаешься чем-то непонятным?
Нет, никогда. В 8 лет я начал танцевать степ, а в 13 уже серьезно стал заниматься классическим балетом и понял: вот оно — мое будущее.

Сергей Филин, нынешний художественный руководитель Большого театра, рассказывал мне, что он занимался в хореографическом училище и несколько лет стеснялся сказать об этом ребятам во дворе. У тебя такой проблемы не было?
Я никогда не стеснялся того, что занимаюсь танцами. И это принималось другими. Я всегда участвовал в смотрах талантов. Хотя в Америке родители не водят детей в балетные классы. Там нет этой культуры, нет таких школ, которые бы всеми почитались, как, например, в Москве или в Санкт-Петербурге. Повторяю, я никогда не думал, что мое увлечение танцами нужно скрывать. Но со временем почувствовал на себе последствия своей открытости.

То есть?
Меня дразнили. Меня называли девочкой, называли голубым. Один раз в школе я стоял у входа в класс и какие-то ребята вдруг стали меня поливать дешевыми духами и говорить: девочка, девочка. С того момента я терпеть не могу находиться в компании сильно надушенных женщин. (Смеется.) Все это было ужасно. Я был очень чувствительным, лет с 12–13 я начал вести дневник. Там есть запись о том, как я хотел вскрыть себе вены английской булавкой.

Ты был до такой степени ранимым?!
Конечно. Ребенку хочется, чтобы другие дети его принимали. С родителями я не мог об этом поговорить . Я не хотел, чтобы они узнали, что я чувствую себя несчастным, чтобы они переживали из-за этого. Я на подсознательном уровне не хотел их тревожить. У меня был один приятель, который меня выслушивал.

Детские несчастья тебя закалили?
Я повзрослел, получив этот тяжелый опыт. Это сделало меня сильнее, так же как и тот год, который я провел в Парижской опере, ставший для меня адом. Надо мной все смеялись, издевались, ведь я был аутсайдером, человеком извне и при этом еще и чувствительным. А над аутсайдерами легко издеваться. Я очень хотел нравиться — это было видно. И меня поедали живьем.

Потому что хотел нравиться?
Я не считаю, что это плохо, когда ты хочешь нравиться. Но оказалось, в жизни нельзя показывать свои слабости.

Тебя не принимали соученики. А педагоги тоже не верили в тебя?
Тогда директором школы Парижской оперы была Клод Бесси. Она не обращала на меня в студии никакого внимания, не включала меня в представления только потому, что я был американцем. Остальные преподаватели в принципе хорошо ко мне относились. Ведь это была их работа — заниматься со мной. Но и они не связывали со мной слово «успех».

Педагоги считали, что у тебя недостаточно способностей, чтобы сделать карьеру?
Может быть, но, если честно, дело, скорее всего, было в другом. Я человек скромный, но не тупой, я видел, кто занимался вместе со мной, я был не хуже других. Но я приехал сюда, чтобы научиться, а не чтобы стать звездой. Парижская школа балета — одна из лучших школ в мире.

У тебя не было желания остаться в Европе, ты понимал, что вернешься в Америку, да?
Да. Я думал о том, что буду танцевать в Американском театре балета (American Ballet Theatre — ABT), я всегда мечтал там танцевать. Я знал артистов этого театра, смотрел их выступления. И они казались мне самыми лучшими. Там танцуют и приглашенные русские звезды: и Диана Вишнёва, и Наталья Осипова, и Иван Васильев. А еще раньше — Михаил Барышников.

Как быстро тебя приняли в этот театр и как быстро ты в этом театре сделал карьеру?
Я подал заявление в АВТ после года, проведенного в Париже, и мне предложили контракт. Вскоре я стал премьером балетной труппы. Мне тогда было 23 года. Это быстрая карьера. Я не стал премьером в 19 лет, но и в 23 это тоже рано.

Работая в АВТ, будучи премьером, ты нашел гармонию с собой?
Чем большего я достигал, тем более жадным до новой работы я был. Когда я стал премьером, я задал себе вопрос: что дальше? Тут у меня возникли внутренние противоречия. Я танцевал принцев в классических постановках. Но была целая область в исполнительском искусстве, к которой я питал страсть, — авангард. Я для себя открыл авангард в Нью-Йорке, и чем больше я узнавал об этом мире, тем больше хотел в него попасть. В какой-то момент назрел конфликт. С одной стороны, я надеваю на себя белое трико и парик и танцую привычную классику, с другой — чувствую, что я художник и должен создавать что-то новое. Чем больше я думал об этом, тем чаще приходил к выводу, что классические танцовщики — это интерпретаторы, а не творцы.

И как ты для себя решил этот конфликт?
В какой-то момент сами собой возникли другие возможности, стали открываться другие перспективы. Например, появился шанс работать в Большом театре.

Насколько неожиданным для тебя было предложение поступить в труппу Большого театра?
Абсолютно неожиданным. Я об этом не думал никогда. Я знал, конечно, что где-то далеко есть Большой театр, но его спектаклей не видел.

Чем тебя соблазнило приглашение работать в Большом? И как долго ты думал над этим предложением?
Для меня это предложение — прежде всего новые возможности. Сергей Филин — человек, преданный театру, он хочет, чтобы театр двигался вперед. А для меня наличие перспектив было определяющим.

Но ведь Большой театр — это прежде всего классика, от которой ты так хотел убежать.
Здесь я могу изучать новые техники классического танца, могу танцевать новый репертуар. Мне также хотелось поучаствовать в открытии исторической сцены Большого театра, к этому было приковано внимание всего мира.

Ты ведь танцевал первый спектакль на исторической сцене Большого театра.
Открывалась сцена оперой, но первый балетный спектакль — да, «Спящая красавица», где я танцевал со Светланой Захаровой.

А какие у тебя были сложности на новом месте? Другая страна, другой менталитет, все другое.
Во-первых, я не говорю по-русски, а в России далеко не везде говорят по-английски. Получается, что я опять ушел из зоны комфорта. Но зато я профессионально вырос за первый сезон в Большом театре гораздо больше, чем за несколько предыдущих лет. Во-вторых, я нахожусь под постоянным давлением ответственности за то, что должен достойно представлять здесь американский балет и должен соответствовать званию первого премьера-американца в Большом театре.

Тебя не смущает отсутствие друзей, отсутствие круга общения? Или ты вообще по жизни одиночка?
Я очень независим, я живу так, как мне хочется. У меня нет друзей в России. Меня поддерживают, обо мне заботятся, но когда я возвращаюсь домой, отработав 3–5 часов, я остаюсь один. Принимаю ванну или душ и смотрю кино, готовлю ужин. У меня сейчас есть две жизни — в Нью-Йорке, с AВT, где мне удобно, где у меня есть друзья, где каждый вечер я куда-то выхожу, чем-то еще занимаюсь. И моя жизнь в Москве, где я только работаю. Иногда я задаю себе вопрос: зачем я приехал в Москву? Потому что, когда я выхожу из Большого театра, людям все равно, кто я такой, они меня не знают. Я сам по себе.

А у тебя не возникает потребности все-таки шире узнать московскую жизнь, в которую ты волей-неволей погружен?
Я хочу устроить себе здесь жизнь получше. Мне хотелось бы научиться говорить по-русски, хорошо знать Москву, создать комфортный интерьер в квартире, в которой я живу. У меня очень серьезные намерения в отношении Москвы. Я не могу так — привлечь к себе внимание, а потом просто взять и уехать обратно в Америку.

Сколько времени ты проводишь в Москве и сколько — в Америке?
Предложение из Большого пришло уже тогда, когда планы АВТ на сезон были сверстаны, поэтому в этом сезоне я чаще был в Нью-Йорке. Но в следующем сезоне я буду гораздо больше времени проводить в Москве.

Когда ты в Америке, скучаешь по Москве? По той жизни, которая уже стала твоей?
Да, я скучаю по Москве. Ко мне здесь все очень внимательны, очень хорошо относятся. Мне ни разу никто не нагрубил… Но я так же отношусь в АВТ к приглашенным артистам: ты их встречаешь гостеприимно, относишься к ним внимательно, но в этих отношениях остается дистанция.

Ты сказал, что твои герои — это бесконечные принцы. Они влюбляются и обретают счастье. А тебе самому приходилось в жизни испытывать сильную влюбленность?
Да, конечно. И сердце мне разбивали. Но я всегда больше любил, чем любили меня. И расставания были для меня очень драматичными.

Говорят, есть люди, которые любят, а есть те, которые позволяют любить. Ты, судя по всему, к первой категории относишься.
Да. И это безнадежно.

А как родители отнеслись к тому, что ты поехал в непонятную и загадочную Россию?
Они приветствовали эту идею с самого начала, как это ни парадоксально. Они, наверное, понимали, что мне уже давно нужно было что-то такое, что испугало бы меня до смерти. Но они за меня, конечно, очень переживают, это естественно.

Так Москва испугала тебя до смерти или нет?
Все эти страхи оказались только в моем воображении.

Читайте полную версию интервью в журнале ОК! №20