София Лопунова: «Я сначала соглашаюсь, а дальше посмотрим»

Тебе какие сказки нравились в детстве?

«Винни-Пух»: там герои — животные, если не считать Кристофера Робина, и это такая безусловная доброта. Сказки мне читала бабушка, но запомнила я, к сожалению, немного, хотя в родительском доме до сих пор стоит целая стопка книг из моего детства. Я больше по мультфильмам. Есть у меня любимый — «Коралина в Стране Кошмаров» Генри Селика. Не то чтобы это отражало мое внутреннее состояние (смеется), просто там хорошо придуман мир, персонажи, очень атмосферно. После него я посмотрела Тима Бертона и тоже его полюбила.

«Чудо-Юдо» начинается с развода родителей твоей героини, и вообще там много серьезных тем. В какой момент ты поняла, что это не совсем сказка?

 Многие сказки совсем не детские по содержанию. Баба-Яга вообще-то сажала детей в печь, а братья Гримм тоже не всем юным читателям близки. Что «Чудо-Юдо» — не совсем сказка, я слышала и от нашего режиссера Серика Бейсеу, и от других. Но я не считаю, что у нас получилась прямо взрослая история. Серьезных мотивов там не больше, чем в других сказках, а подаем мы их, может, даже мягче. Да, в трейлере мрачный визуальный ряд, отсюда и впечатление, что фильм для взрослых. Но для меня это все равно сказка.

Как тебя утвердили?

Я первой пришла пробоваться на эту роль. Сыграла, ни на что не рассчитывая. Я тогда вообще довольно безответственно относилась к работе: приехала в Питер, пропустила учебу, в голове тысяча проблем — разбитое сердце, несделанные уроки. А тут солнечный Петербург. Потом на роль пробовалось много других девочек, но снова вызвали меня, и я поняла, что нравлюсь Серику.

Я помню, что на пробах я играла совсем по-другому. Когда меня уже утвердили, мы с Сериком начали много всего обсуждать и думать — хотя иногда мне кажется, что долгие обсуждения все портят. Для меня первое чувство часто самое верное: организм реагирует на сцену, на текст, и чем меньше думаешь, тем точнее у меня.

Вообще весь проект что-то менялось. Поначалу я предложила Серику играть, опираясь на собственный опыт: я была отвратительным подростком, просто ужасным, мне радикально сносило крышу, и за некоторые ситуации до сих пор стыдно перед родителями. Сняли так четверть проекта, а потом Серик говорит: «Давай вернемся к тому, что было на пробах». Сняли еще половину, у меня уже сложилось что-то в голове — и тут Серик сообщает, что убрали пару сцен, которые влияли на сюжет и мою линию. Даже имя у героини поменялось — сначала ее звали Обида, потом Отрада. В общем, эти съемки были бесконечным поиском верного решения. У меня сейчас порядка девяти проектов, но таких перемен во время того, как мы уже снимаем, нигде не было. Я человек легкий на подъем, готова адаптироваться, меня сложно застать врасплох, но тут местами было непросто.

Твой партнер Микита Воронов говорит, что эта сказка гораздо ближе его мироощущению, чем многие реалистичные драмы, в которых он играл. У тебя так же?

 Понимаю, о чём он. Это и правда метафора вечного поиска себя. Отрада взрослеет, ищет свое место в мире и в итоге приходит к тому, что жизнь — это классно и ею нужно наслаждаться. Этот фильм для меня — попытка проанализировать то, что было, и извиниться перед родителями.

Российское кино может предложить молодой актрисе много чего. Для меня и «Обнальщик», и «Есть только МиГ», и «Мамин сын» — не второстепенные роли. Кроме «Хирурга»: там я вышла на одну смену. У меня был выходной, мне нравился режиссер, вот и подумала: схожу посмотрю, что происходит. «Обнальщик» вообще одна из любимых работ. Во время съемок мне было очень свободно с собой, я ни с чем не боролась. 

Да, у парней ролей больше, под них больше пишут. Но и у девчонок роли классные, и не всегда нужна главная: второстепенную сыграть не менее интересно, так что жаловаться не буду. Мне такие нецентральные персонажи даже больше нравятся — как в «Обнальщике» или в «Мамином сыне», который еще не вышел (мы там тоже играем с Микитой). В таких ролях нет той ответственности, как в «Чудо-Юдо» или «Щелкунчике», где зритель воспринимает историю через тебя, ты постоянно в кадре. Без груза огромного кино чувствуешь себя втрое свободнее. 

«Щелкунчик» — еще один особенный для тебя проект?

 Если в «Чудо-Юдо» я делю историю с другими героями и не считаю, что это кино держится на мне, то в «Щелкунчике» было иначе. Когда меня утвердили, я подумала: а с этим мне вообще что делать? Это совсем не сказка. Там нет ничего волшебного, это взрослое художественное кино с серьезными отсылками и сюжетными поворотами. И сценарий мне очень нравится. Плюс там балет. Хотя я не балетный человек, после художественной гимнастики освоить его мне было легче, чем кому-то без подготовки. 

Но это просто кино мечты. Один из главных выводов, которые я сделала: важнее всего — люди, с которыми работаешь. Там была безумно крутая группа, заряженная одной идеей, наши эстетические вкусы совпали, и мы нашли какое-то золотое сечение для этой истории. Получается непростое жанровое кино со своим характером, своим светом, интонацией и атмосферой, но в нем неожиданно много быта и драмы.

И еще удивительно, как мы общались. Заканчиваешь смену, которая длилась 13 часов, и вдруг: «Пойдемте еще посидим в кафе». Или выходной — вы и так 24/7 вместе, а всё равно хочется встретиться. Это хороший знак. После съемок со всеми становишься чуть ближе, вы же прошли эмоциональный путь. Но когда остаешься друзьями — это чудо. «Щелкунчик» для меня — чудо, такое случается очень редко.

Ты еще студентка Школы-студии МХАТ или уже выпустилась?

Выпустилась в этом году.

Студентам сейчас легко разрешают сниматься?

Мой мастер Игорь Яковлевич Золотовицкий мне в этом плане доверял, сложностей не было. Может, он подобрел — люди с возрастом, наверное, добреют. Хотя, может, и наоборот, злее становятся. (Смеется.) 

Важно, какой ты человек и как учишься — не оценки, а поведение. Игорь Яковлевич повторял нам фразу: «Мне главное, чтобы вы были хорошими людьми, тогда мне не будет за вас стыдно». Роль может провалиться — с каждым случается, это нормально. Фильм может не получиться. Это не стыдно — стыдно, если ты человек хреновый. Эта мысль сильно засела у меня в подсознании, надеюсь, надолго.

Последние два года я приезжала в Школу-студию только на экзамены и на свои спектакли. У меня было четкое правило: спектакли не пропускаю. Я заранее говорила на проектах, какие дни заняты спектаклями. Поэтому меня и отпускали: я не подводила людей.

Как это устроено технически? Приходишь к мастеру и спрашиваешь разрешения?

Поднимаешься на третий этаж Школы-студии, заходишь в кабинет: «Здравствуйте, Игорь Яковлевич. Меня утвердили в кино: такой-то режиссер, такие-то артисты, такие-то сроки». Он говорит: «Хорошо, пришли сценарий». И еще нужно письмо от продюсеров и режиссера: «Хочу, чтобы София Лопунова играла в моем кино…», краткий синопсис, даты. Он его читает и отвечает — обычно отпускает.

А может и не отпустить?

Думаю, да. Если не понравится проект, если предлагают плохую роль или хотят использовать тебя не так, он скажет: «Тебе это не нужно». Но я в плохих проектах не участвовала, так что таких разговоров у нас не было. И, конечно, влияет успеваемость. Если перестанешь появляться в Школе-студии, могут вызвать на ковер и сказать: «Кино кином, но ты здесь учишься четыре года. Выбирай: либо там, либо здесь».

Как ваш курс пережил уход Игоря Яковлевича? (Золотовицкий скончался 14 января 2026-го. — Прим. ред.)

Очень тяжело. Слава богу, учиться нам на тот момент оставалось немного. Для меня Школа осиротела. Все говорили — это даже стало крылатой фразой, — что Игорь Яковлевич как отец для Школы-студии. Он всегда был защитой: договорится, поможет, к нему можно прийти с любой проблемой. Узнал, что у меня болит спина, — записал к своему очень хорошему врачу. И это мелочь: были какие-то бешеные ситуации, с которыми он помогал ребятам справиться, в том числе финансово. Невозможно было представить Школу-студию без него — для меня они существовали вместе.

Мы узнали утром: прочитали сообщение, что Игоря Яковлевича не стало. А у нас в тот день был спектакль «Снова и снова», перформативно-танцевальный. Прихожу в гримерку — тишина, никто не здоровается, никто ни с кем не говорит. Такая скорбь, и непонятно, что сказать. Мы сыграли спектакль, были долгие овации. Потом у входа, перед лестницей, поставили портрет. Это странно: ты еще не принял, что его нет, а тут уже портрет, к которому нужно класть цветы. Жутко. И Школа сразу стала очень пустой, безумно тихой, как заброшенное здание. Я потом редко там бывала, потому что снималась, но ощущение пустоты осталось. Сейчас, кажется, всё хорошо: Константин Юрьевич (Хабенский, и.о. ректора с марта. — Прим. ред.) держит Школу-студию.

Какой случай, разговор с Золотовицким ты вспоминаешь чаще всего?

Я снималась у его друга Александра Жигалкина в «Есть только МиГ» и поспорила там с художником по костюмам. Игорь Яковлевич вызвал меня: «Ну что это такое? Мне сказали, ты с костюмерами ссоришься». Не отчитывал, просто так: «Ну как же так». Потом говорит: «Садись». Я села. Он молчит. Я тоже молчу — уйти не могу, мне же не сказали «иди». И вдруг он почему-то решил поделиться, хотя не могу сказать, что мы были очень близки: «Недавно был у друзей на пробах. Так опозорился! Господи, как я плохо сыграл. Текст забыл, ничего не выучил, ничего не подготовил. Они же мои друзья — подумают, что я отвратительный артист. Позор!» Меня это так рассмешило. Я не понимала, почему он рассказывает это, а он всерьез переживал, что провалил пробы у друга-режиссера, что его больше никто не позовет, что это провал вселенского масштаба. Я выслушала и говорю: «У меня тоже бывает, что я позорно пробуюсь». Он: «Да?» — «Да, Игорь Яковлевич, бывает». — «Ну хорошо, всё. Тогда иди». И я ушла.

Ты мастер спорта по художественной гимнастике. Что считаешь своими главными достижениями?

Что я провела там 13 лет, стала мастером спорта, тренировалась в центре олимпийского резерва, была в сборной Москвы, много раз выигрывала чемпионаты России в групповых упражнениях. В последние два-три года много чего получилось. И много чего не получилось.

Умеешь мяч на пальце крутить, как Яна Кудрявцева?

(Улыбается.) Немного умею. Но не так долго, как она.

Поворот Рафаэлли?

Что это? А, это уже после меня появилось. Видишь, я совсем выпала из спорта. Для меня это непростая тема.

Многие гимнастки, даже давно ушедшие из спорта, выкладывают фото с соревнований, показывают награды. У тебя в соцсетях об этом ни слова. Ты будто стерла этот период?

Все мои медали и кубки лежат в ящике — не у меня, а у родителей, в самом нижнем шкафчике, свалены в одно место. Да, так и есть: я это люблю и ненавижу. Поэтому «Щелкунчик» и был тяжелым — там есть доля спорта. Мари нужен свет, а если я начинаю вспоминать спорт, то сразу ухожу в какой-то психологический триллер. Я не могу использовать этот опыт как свет, у меня другая реакция организма. Мы с Феликсом Умаровым долго искали, как соединить мой опыт — он все равно нужен — и роль. Тем более Мари совсем другая: в этом жестоком мире она ведет себя иначе, чем вела себя я.

Я туда просто не залезаю. Когда кто-то заводит об этом разговор, я отвечаю очень сухо, мне не по себе. Поэтому у меня на странице невозможно найти ничего про спорт. К каким-то воспоминаниям отношусь с благодарностью, но то, что мы там прошли с девочками, — это какой-то ад, честно говоря.

Прости, но аккуратно спрошу: в какой плоскости твой негатив?

Можно и неаккуратно, всё хорошо. Во всём вместе. В том, как к нам относились, что нам говорили. А говорили то, что вообще нельзя говорить, — например, про семью. Когда про твою семью что-то говорят — это, наверное, запретная тема во всём мире. Плюс травмы, психологические и физические, с которыми я до сих пор справляюсь. Спина не проходит. Ноги ломались очень много раз: когда я сильно устаю, могу идти и подвернуть ногу — лодыжки первыми дают сбой. Это очень жестокое и безумно токсичное поле, там много зависти. Темнота. Радуешься, только когда выигрываешь, а в остальное время ломаешь себя.

И многое от спорта во мне осталось. На «Щелкунчике» я поняла, что я безумный перфекционист в плане тела. Если не могу сделать что-то идеально, мне сносит крышу, я не могу с собой находиться, бывают жесткие истерики, меня трясет. Так что спорт я не забуду.

Кажется, что спорт — часто не про физические способности, а про характер и возможность всё это выносить.

Характер у меня сильный, вообще спортивный. Я выносливая и работоспособная: если мне что-то надо, могу делать это бесконечно, меня тяжело сломать. Проблема в другом: в какой-то момент я поняла, что многое там глупо, и меня это стало бесить. Я вообще очень много думаю — последние два года большую часть времени прожила у себя в голове, с бесконечной кучей мыслей и вопросов. И что касается спорта — я до сих пор не пришла ни к принятию, ни к отторжению. Поэтому и не выкладываю ничего: я всё еще в процессе.

Еще мне почему-то очень жалко людей, которые там остались, — тренеров, директоров. Я вспоминаю, что они говорили, что делали, как общались, и мне становится немножко страшно: их в какой-то момент тоже сломало, что-то пошло не так. Поэтому, когда все выкладывают, как там всё радужно и солнечно, для меня это немножко неправда. Хотя, если я одна чувствую, что что-то не так, может, это со мной что-то не так. В общем, у меня очень много вопросов.

Я и про кино почти ничего не выкладываю. Мне тяжело написать пост «Посмотрите на мою работу». Это не плохо, просто я такая. Но эту профессию я обожаю всей душой, это дело всей моей жизни, а спорт — другое.

С девочками из команды общаешься?

Мы подписаны друг на друга, с кем-то общаемся больше, с кем-то меньше, с кем-то совсем нет. У меня есть татуировка (Показывает локоть.) — не очень четкая, я ее сводила. Сделала, когда заканчивала со спортом: здесь изображена булавка — это гимнастика, а на ней шесть разноцветных сердечек — девчонки, с которыми мы прошли весь этот путь. Каждый цвет ассоциируется с кем-то из них. Это мои самые близкие люди, я всегда рада их видеть. Если мы сядем вместе, нам будет о чём помолчать.

Что ты с благодарностью забрала из того времени? Пригодилось ли что-то в кино?

Дисциплина, конечно. Пластика, выносливость, координация. Очень много всего.

В кино общаются иначе?

Конечно. Никто не может позволить себе того, что позволяют в спорте. А там это нормальная манера общения, так с тобой разговаривают каждый день.

Почему так сложилось? Почему режиссер не может сказать артисту «ты полное говно», а тренер спортсмену — может?

Не знаю. Кто-то когда-то начал эту токсичную систему, и она стала нормой. Решили, что спорт так и должен работать: чтобы воспитать чемпиона, с ним нужно так общаться. Зайдите в любой профессиональный спортзал — везде одно и то же: «Ты жирная, твои родители — говно, ты — говно». Вырастают тренеры, которых травмировали, и они травмируют тебя. Каждое следующее поколение думает: меня учили так, значит, и я буду так. У меня в какой-то момент сложилось впечатление, что я в компьютерной игре, где у людей заложена какая-то система, шире которой они мыслить не могут.

Как ты поняла, что кино и театр — твое будущее?

Я всегда была креативным ребенком, не любила скучать. Постоянно что-то придумывала: устраивала дома детский театр, делала кукольный, всё время что-то мастерила. Потом в моей жизни начался спорт, и все силы ушли туда. А когда я его бросила, поняла, что хочу сюда. Решение было довольно простым: я в этом плане мало думаю.

Сейчас я не отношусь к профессии как к работе или карьере. Это дело всей моей жизни, и, пока училась, я понимала, что посвящу себя этому целиком.

Ты сейчас выбираешь проекты или скорее они тебя? Уже отказываешься от чего-то?

Уже отказываюсь. Я сейчас второй месяц в Корее, на международном проекте, далеко от друзей, близких, от русскоговорящих лиц и провожу много времени с собой. Моего небольшого опыта хватило, чтобы понять: мне нужно остановиться, подумать и выдохнуть. Во-первых, я хочу больше времени отдавать театру — я поступила в труппу БДТ им. Товстоногова. Во-вторых, я поняла, к чему у меня лежит душа: о чём у меня мысли, о чём болит сердце, о чём я могу молчать, смеяться, радоваться, плакать. Вот такие проекты я сейчас и загадываю, и брать много не буду.

Прошел период, когда я набирала опыт. Я поняла, что опыт в этой профессии чуть ли не самое важное: когда ты неопытный, вообще не понимаешь, как работать с собой, с текстом, с партнерами, ты потерян. А потом, когда проходит время и ты уже как-то адаптировался, что-то немного понял, появляется свобода. Сейчас у меня именно такой период: минимум работ, но о том, о чем мне хочется говорить.

Почему БДТ?

Для меня лучший репертуарный театр в России. Я много там смотрела, общалась с ребятами, которые там работают, и мне нравится, как у них всё устроено внутри. И то, что отпускают на съемки, для меня важно. Я сказала Андрею Анатольевичу Могучему, художественному руководителю, что у меня проект, в котором я бы очень хотела быть, — и меня отпустили на полтора месяца. Но скоро вернусь и начну работать — ребята-то уже с сентября в деле. Я очень благодарна. Андрей Анатольевич — один из моих самых любимых театральных режиссеров, так что мне там будет чем кормить душу.

Будешь жить в Петербурге?

Пока не понимаю. Петербурга я немножко боюсь — надеюсь, получится жить на два города. Я же говорю, я инфантильна в решениях: сначала соглашаюсь, а дальше посмотрим.

Какую из будущих премьер, кроме «Щелкунчика», ждешь больше всего?

«Мамин сын». Я ужасно уважаю Сашу Алябьева — и как режиссера, и как человека. Он научил меня очень многому. Интересно посмотреть, что получилось, — у Саши есть авторский почерк, всё, что он придумывает, — как произведение искусства. Не скажу, что это артхаус с кучей придумок и символов. Это живое, хорошее кино с почерком, с темой, с проблемой, и мы все там играем в одном жанре. Саша знает, что делает, что любит и что ему нужно, и умеет создать такую атмосферу, чтобы ты выдал свои 99,9%. Хочу увидеть, во что мы вложили душу.

Микита говорит, что это кино о сепарации. Для тебя эта тема важна? Как прошла твоя сепарация?

У меня легко: я всё время жила в спортивном общежитии, потом в мхатовском — так что сепарировалась давно. Но этот фильм для меня тоже извинение перед родителями: за то, что я отстраненная, иногда немножко их бросаю, довольно эгоистична. Героиня, которую я играла, очень похожа на меня. Ее мама заболевает раком, и она уезжает в Москву, чтобы этого не видеть. Находит там любовь — и ее молодой человек тоже заболевает. От чего убежала, к тому и пришла. Для меня это очень ценные роль и опыт.

Ждешь выхода «Моего немолодого человека»?

Жду.

«Квартет И» по-прежнему смешные ребята?

(Смеется.) О господи! И хорошие, прекрасные ребята. Очень уважаю их и отношусь с теплотой. Нам было легко найти общий язык, мы всё время шутили на площадке. Тема очень спорная, о ней будут спорить и разговаривать, но сценарий, как обычно у них, написан живо и с юмором. А тема животрепещущая, многие с ней сталкивались, так что, думаю, будет интересно.

Это кино об отношениях взрослого человека, которому пятьдесят, и девушки, которой двадцать. С этим сейчас сталкиваются очень многие — в том числе мои друзья. Непонятно, как с этим быть, и на этом фоне столько конфликтов, внутренних и внешних. Иногда тяжело сидеть в ресторане с собственным отцом: кажется, все думают, что вы пара, и неловко и ему, и тебе. А тут ты сидишь со своим молодым человеком, который по возрасту как твой папа.

Была забавная история. Я много работаю, с родителями вижусь редко, и вот папа приехал ко мне на съемки. Он знал «Квартет И», поздоровался с Лёшей Барацем, с которым мы играем любовь. И я вдруг осознала, что мой папа младше Лёши. Они стоят рядом: вот мой папа, а вот взрослый мужчина, мой партнер. И поняла, что, по сути, такое возможно. Финал мы оставили открытым, потому что тут очень много споров: могут ли существовать такие отношения и как долго. Мне кажется, такие отношения возможны, но когда-нибудь они закончатся.

Еще ты снялась в сериале Клима Козинского «Ссора».

Да, мы с Серёжей Гилёвым играем там не то чтобы любовь — мимолетную интрижку. Ночные смены, роль маленькая, но интересная. Героиня, которую я играла, — как прохожий, с которым ты почему-то провел ночь и день. Этого не должно было случиться, но так сложились обстоятельства: вы провели вместе сутки, расстались, и как будто ничего не было, а след остался. Проект пронесся, как и роль: будто мимо прошел человек и оставил шлейф парфюма. Там четыре серии, думаю, будет хорошее живое кино.

Правда, что ты играешь на саксофоне?

Сейчас не играю. Да и «играю» — громко сказано: я знаю ноты, умею транспонировать, могу выучить мелодию и сыграть в оркестре, но импровизировать не могу. Почему саксофон? Пою я плохо — вернее, спеть могу, но не умею. На учебе вокал у меня хромал: я всю жизнь занималась спортом и понятия не имела, что такое ноты и как петь. А когда дошло до отчислений, отчислили моего хорошего товарища, который играл на саксофоне. Освободилось место саксофониста, и я подумала: а почему бы мне его не заменить? Взяла саксофон, нашла учителя и начала заниматься. Чтобы быть нужной.

Почему твой аккаунт в инстаграме (принадлежит компании Meta, признанной экстремистской и запрещенной в РФ) называется «Беляш»?

В детстве был мем: женщина на вокзале говорила «Я хочу беляш». Я его запомнила, и когда надо было завести аккаунт, это первое, что пришло в голову. Так до сих пор и Беляш. Я много раз думала поменять, но все уже знают меня как Беляша, кто-то меня даже так называет. Странно, но я не против: можно Соня, можно София, можно Беляш. Наверное, уже поздно что-то менять.

Еще я поняла, что не меняю, потому что очень не люблю пафос. Я против того, чтобы мой инстаграм был аккаунтом артистки Софии Лопуновой. Я максимально свожу этот пафос, который навязывают артистам: мне важно просто быть. Хотя многим зрителям важно, чтобы у артиста был артистический инстаграм — как он идет на грим, потом в кадр, после кадра вытирает слезы и так далее. Но пока я позиционирую себя как Соню. А как только захочу быть артисткой, наверное, удалю инстаграм.

Я думал, «Беляш» — про еду: гимнастки вечно голодные. Закончила со спортом — и накинулась на еду?

(Смеется.) Нет, не с этим связано. Но я — да, хорошо стала есть.

Фотограф: Дана Сапарова
Генеральный продюсер: Ольга Закатова
Продюсер: Дарья Венгерская
Стилист: Кристина Тишкина
Макияж и волосы Мария Швец
Свет: Василий Кабайлов