Марк Эйдельштейн, Тина Стойилкович, Степан Белозёров: по пути в кино

Ребята, какой период жизни вы сейчас переживаете? Это что-то похожее на свободное падение или на что-то другое? На какой скорости вы сейчас находитесь? С каким настроением просыпаетесь в последние дни?

Стёпа: Есть ощущение свободного падения, это как будто неконтролируемая пропасть. Без приколов, правда такое чувство. Да хорошее настроение. И мне в последнее время снится много снов. Я довольно крепко сплю. Правда, потом почему-то не очень хорошо себя чувствую. Невралгия. (Смеется.)

«Пропасть», как мне кажется, кино — про страх близости. Как вам кажется, что вам самим легче: делать какие-то вещи в работе или строить отношения?

Тина: Я по натуре человек открытый и доверчивый. У меня никогда не было большого страха перед людьми, перед близостью. Может быть, воспитание, родители, менталитет — не знаю. Но чем старше становишься, чем больше каких-то предательств, сложностей, через которые проходишь, тем страшнее становится, да.

А удается ли вам держать баланс между личной жизнью и работой? Помогает ли личная жизнь работе или, наоборот, иногда перетягивает одеяло на себя?

Тина: Помогает. То, что происходит в моей личной жизни, — это, в целом, как будто моя опора, то, на чём я стою. Я возвращаюсь с работы туда и оттуда уезжаю на работу. И кажется, это моя сила. Я беру какие-то вещи оттуда.

Стёпа: Но когда там все непросто, может быть, я, наоборот, убегаю в работу. Хотя мой мастер всегда говорил, что страдание — это топливо художника.

Марк: И да, и нет.

Стёпа: Это может очень сильно помочь, а может совершенно сбить тебя с толку настолько, что тебе задают какой-то вопрос на интервью, а ты не можешь вообще понять, на какую часть этого вопроса отвечать. Просто потому, что слишком много мыслей. В разные периоды времени, наверное, по-разному бывает.

И хотел вернуться к вопросу про страх близости. Мне кажется, моего героя из «Пропасти» Тёму пугала не столько сама близость, сколько ощущение, что он станет слабее и меньше для Даши, как только сблизится с ней, станет не таким интересным. И это побег даже не от близости с Дашей, а от какой-то правды с самим собой.

Это постоянный риск. И адреналин — когда он в крови — немного сумасшедшая штука. Когда у тебя адреналин, ты на самом деле немного не здесь. Ты что-то компенсируешь.

Когда человек подсаживается на эту иглу, возникает ощущение бесконечного бега. Может быть, от себя, может быть, еще от чего-то. И очень важная вещь заключается в том, что Артём на самом пике своего адреналинового состояния понимает, от чего он все это время бежал.

Это была изначально заложенная тема? Это было в сценарии или вы уже вместе раскручивали это в процессе?

Марк: Не прямым текстом, но мы это обсуждали.

Тина: Да, обсуждали, но не проговаривали буквально.

Марк: Лёша (Алексей Ионов — режиссер «Пропасти» — прим. ОК!) такие вещи очень круто чувствует.

Это правда ощущается. У вас самих в глазах как будто остается энергия режиссера, которая драматургически вас склеивает.

Тина: Да, у нас было очень много разговоров.

Марк: И вытаскивая друг друга эмоционально, мы раскачивали сцену до предела. Очень часто происходило так, что мы сразу выдавали максимум, потому что у всех у нас есть театральный бэкграунд. Мы знаем: лучше пере-, чем недо-. Потому что, когда ты уже сделал слишком много, легче убрать, чем когда ты прошептал. Когда ты шепчешь, дальше сложнее закричать. Легче сначала закричать, а потом говорить тише. Потому что ты уже закричал, и голос может быть таким хорошим, подсевшим.

Вся эта история происходит на очень высоком накале и при очень высоких ставках, потому что ставка — жизнь. Было очень непросто распределиться в том, насколько остро мы должны реагировать на те или иные вещи и как выстраивать перспективу роста страха, отчаяния, безысходности.

Поэтому мы старались каждую сцену делать на максимум. А потом уже режиссёр, который видел всю картину целиком у себя в голове, направлял нас — больше или меньше. Но это был любопытный опыт, потому что, честно, у меня ещё не было ни одной картины, в которой накал оставался бы настолько высоким на протяжении всего фильма.

Тина: Да-да, тут нереально спрятаться, тут видна каждая фальшь! Тут даже при желании работать привычными красками — этого бы не получилось. Обстоятельства и режиссер заставляли вытаскивать самые разные эмоции и реакции, за что я очень благодарна. Знаю, что Лёше нужен был мощный актерский диапазон, и поэтому кастинг длился очень долго, мне кажется, только я пробовалась раз 8-10. Мы делали всё! И вытаскивали друг друга и раскачивали до предела.

Марк: И вот Тина сказала важную вещь — про рождение. Когда мы рождаемся, мы абсолютно открыты миру. Например, дети на площадке очень быстро сближаются. Они могут за секунду подружиться. Это как усложненная симуляция жизни. Если ты там справишься, то дальше уже и в жизни разберешься.

Стёпа: Это, правда, школа жизни.

Как от этой открытости не уходить или как к ней возвращаться? Потому что это как движение на сопротивление. Мир тебя взрослит — и это, с одной стороны, хорошо, но как сохранить вот эту детскую позицию?

Марк: Мне кажется, секрет в том, чтобы быть готовым к тому, что тебя могут обидеть. Просто быть готовым, что тебя могут ранить.

По сути, мой герой про это. Сначала он очень боится, что его обидят или бросят. А потом приходит понимание, что даже если ты можешь быть ранен, даже если можешь быть предан — это не исключает из тебя любовь и не забирает её. Если ты принимаешь это — наверное, в этом что-то есть.

«Пропасть» во многом строится вокруг выбора — иногда буквально между жизнью и смертью, иногда между чувствами и страхом, прошлым и будущим. Тебе самому легко принимать решения в жизни? Или ты из тех, кто долго сомневается и внутренне проживает каждый выбор?

Стёпа: Я, наверное, всё-таки отношусь к тем, кто очень долго принимает решение, а потом нервно, в последний момент, просто выбирает что-то из предложенного — и потом очень сильно жалеет. Даже если всё было классно и правильно, мне всегда тяжело дается выбор. И в целом, когда он передо мной стоит, я испытываю довольно серьезное напряжение. Хотя выбор, понятно, всегда стоит перед нами, в каких-то конкретных случаях мне ужасно тяжело выбирать. Иногда проще, чтобы как будто что-то выбрало за меня — монетка или что угодно. В общем, мне сложно. Я из тех, кто внутренне проживает каждый выбор очень тяжело. А в «Пропасти» мне нравится думать о том, что, если бы герои не полетели, не было бы кино. Не знаю, мне вообще иногда нравится так деконструировать фильмы — как будто немного себя успокаивать: всё было бы хорошо, если бы…

Марк, вот у тебя сейчас очень насыщенный период жизни в профессии. Есть ли ощущение, что ты уже нашел какую-то внутреннюю опору или все еще находишься в поиске себя?

Марк: Интересно, я никогда не думал, что внутренняя опора и поиск себя могут быть взаимоисключающими вещами. Не знаю, так ли это. И хочется верить, что нет: что возможно найти опору и при этом оставаться в поиске себя. Потому что для меня поиск себя — это пересборка самого себя, постоянная кривая интересов и каких-то качеств.

В общем, пересобирание себя — важная часть творческого процесса, самого состояния нахождения в нём. Но сейчас я не чувствую опоры. Нет такого, что я как-то нашел ее в себе или где-то вокруг. Но, наверное, нельзя сказать, что у меня есть в ней потребность.

Такое время — быть без опоры, с отсутствием почвы под ногами — стало нормальным состоянием для людей. И когда это становится нормой, странно искать что-то другое. Хочется быть внимательным к тому, что предлагает пространство, даже если это отсутствие опоры, и пытаться работать с тем, что есть, с тем, что дано, с тем, как люди ощущают себя вокруг. Чтобы продолжать говорить с ними на одном языке, а не на том, на котором я их помню. И себя тоже.

Я еще хотела спросить: вы в жизни чаще действуете из логики или из какого-то внутреннего ощущения?

Тина: Я всё чувствую сердцем. И почему-то мне всегда кажется, что это логично, и что я права. То есть как только я что-то чувствую сердцем, мне кажется, что это уже аксиома. Значит, это верный путь. У меня поэтому редко возникает конфликт между сердцем и логикой.

Марк: Тина вообще очень много чувствует сердцем. Настолько много, что это было видно даже на съемках. Когда оставалось три часа до конца смены, Тина начинала петь.

(Смеются.)

Мы висим где-нибудь уже часов шесть, а если слышишь, как Тина начинает петь — всё, значит, осталось три часа, и она больше не вывозит.

Тина: Нет! Это режим не сохранения энергии, а отдачи энергии окружающим.

Марк: Но она ни разу не ошиблась. Мы со временем реально стали как собаки Павлова.

Стёпа: Я называл это состояние «Тина Ивановна пришла».

(Смеются.)

Тина: А если серьнзно, я и проекты тоже выбираю сердцем. Мне важно, чтобы внутри что-то отзывалось, чтобы я понимала идею, чувствовала смысл. Когда что-то просто логично — мне это не очень интересно.

То есть в вашей жизни больше «хочу», чем «надо»?

Тина: Да.

Марк: У меня есть вещи, которые «надо».

Тина: Мне кажется, это вообще мужское и женское.

Марк: Не-не, подождите, правда есть что-то такое. У меня скорее «надо» и «могу».

Тина: А у меня «хочу».

Марк: Я просто стараюсь как-то аккуратно внедрять сердце, чтобы мозг не чувствовал себя обманутым.

Как интересно ты сказал. Но это ведь круто, когда есть баланс.

Марк: Баланс — вообще самая сложная штука.

Стёпа: Это вообще высшая мудрость.

Марк: Потому что иначе можно сорваться в пропасть.

Как у вас сейчас вообще с балансом? Есть ли ощущение какого-то крена?

Тина: Когда мы снимали «Пропасть», я чувствовала себя в балансе. Правда. Как будто и здесь хорошо, и там хорошо, и всё как-то складывалось. А сейчас, чем ближе свадьба, тем баланс становится интереснее.

Нет, сейчас просто очень странный период. Мне чуть-чуть не хватает какого-то творческого насыщения именно в работе. Потому что ты уже поработал на классных площадках, с крутыми людьми, и тебе хочется расти дальше. И уже не хочется идти назад или соглашаться на какие-то компромиссные вещи.

Поэтому сейчас у меня свадьба, свадьба, свадьба, свадьба… И как будто больше ухода в семью.

Интересный период у тебя начинается.

Тина: Да. Сто процентов.

Где проходит граница между свободой и саморазрушением?

Стёпа: Нужен какой-то баланс между свободой и несвободой. Когда он нарушается, происходит саморазрушение. Когда свободы слишком много — или слишком мало. Я говорю про степень внутренней свободы. И, наверное, граница проходит там, где свобода превращается в расхлябанность. Когда становится слишком много какой-то внутренней вседозволенности, начинается саморазрушение. И помочь в этом, как будто, может дисциплина.

У каждого из ваших героев своя версия любви: спокойная, болезненная, зависимая, спасительная. А тебе самому какая любовь ближе — та, в которой есть безопасность, или та, в которой есть риск?

Марк: Мне всё нравится. Я зависим от сахара. Мне просто он нужен. И даже несмотря на то, что я знаю: он разрушает меня, забирает минуты жизни и здоровье, я всё равно каждый раз к нему возвращаюсь и радуюсь тому, что у меня есть возможность его есть. Я принимаю сладкое. Я принимаю сахар во всей его разрушительности. Потому что, ну а что делать? То, что мы любим, часто нас разрушает. Но это нормально, поэтому…

Тина: Мне кажется жизнь так устроена, что каждый человек проходит через все эти варианты любви и витоге выбирает ту, которая делает его по-настоящему счастливым. Лично я когда прошла через все это безумно интересные периоды, поняла, что любовь — это про безопасность, про доверие, но с правильной дозой азарта.

Стёпа: Моя любовь очень спокойная. Я и сам в жизни довольно спокойный человек. Хотя любовь бывает разной: и болезненной, и зависимой, и спасительной. Но это примерно то же самое, что выбирать между свободой и саморазрушением. В любви есть всё. Но, думаю, в моей всё-таки больше спокойствия.

А когда вокруг становится слишком шумно, что вас возвращает к себе?

Марк: меня возвращают к себе ночные турнички. Знаете это чувство: только что едождь, запах мокрого асфальта, и ты идешь, видишь детскую площадку, а рядом с ней стоят турники. И они такие одинокие, такие оставленные, потому что ночью с ними уже почти никто не общается, никто их не использует.

Они прожили весь день, старались для спортсменов. И тут приходит человек, который не будет сильно их напрягать и отягощать своим весом. Просто начинает ходить вокруг них, сидеть рядом, может, разочек подтянется, может, сделает пару отжиманий на брусьях. Но сильно нагружать их не станет. И вот в этой ночной тишине мы как-то соединяемся и даем друг другу силы.

Что сложнее: по-настоящему услышать другого человека или честно услышать самого себя?

Стёпа: Важно слышать себя. И уже от этого, как будто, растут ноги к тому, чтобы услышать других людей.

Слушайте, а вот когда вам что-то очень нравится, вам легче туда заходить или оттуда выходить? Я про что: у вас бывает такая штука, как поток? Когда ты куда-то заходишь, тебе там очень хорошо, ты растворяешься, находишься внутри долго-долго, а потом вытащить себя оттуда становится сложно.

Тина: Мне кажется, нас просто профессия приучила быстро включаться и выключаться. Нам приходится уметь быстро входить во что-то и быстро из этого выходить.

Но иногда…

Стёпа: Я помню, когда снимался в другом проекте, играл персонажа с синдромом Туретта. У меня были тики, разные физические штуки, с которыми я работал. И потом я очень долго не мог от этого избавиться.

Я в жизни начинал ловить себя на том, что продолжаю это делать. И мне даже сейчас очень легко туда вернуться. Потому что оно где-то остается.

Тина: Да, я как раз хотела сказать, что когда это физиология, которую ты в себе долго воспитываешь, выйти очень сложно.

Марк: А я сейчас думал про твой вопрос. Это даже не про профессию, а про жизнь. Мне очень сложно менять привычки. Очень сложно что-то резко изменить. И иногда проще сидеть и ждать, что всё само как-то разрешится. И я не считаю, что в моем случае это хорошо.

Мне бы хотелось иногда находить в себе силы просто брать и менять что-то самому. У меня, например, очень странная штука. Я уже полтора года живу в квартире, которую снимаю, и до сих пор не могу сделать ее полностью своей.

Потому что всё время думаю: «Ну я же скоро уеду. Сейчас уеду. Скоро». И вот это «скоро» продолжается уже полтора года. И это, наверное, тоже один из видов профессиональной деформации.

В профессии это работает круто — ты честно входишь во что-то, но понимаешь, что можешь в любой момент сделать шаг назад и выйти. А в жизни это иногда мешает. Потому что хочется, чтобы были вещи, в которые ты входишь настолько, что можешь в них раствориться полностью. Потому что ощущение спокойствия и гармонии часто возникает именно тогда, когда ты позволяешь себе растворяться — в человеке, в пространстве, в атмосфере.

Стёпа: Да, абсолютно.

Но мне кажется, вообще спасительная мысль — что всё временно. Она правда рабочая.

Тина: Да. Просто это опять про то, о чём ты говорила. Не про то, чтобы себя тормозить, а про то, чтобы не уходить в крайности. Мне кажется, вообще любая крайность опасна.

Нет, но эта мысль правда помогает легче относиться к жизни. Не наделять что-то колоссальным весом. Просто жить играючи. Только не теряй эту штуку.

Марк: Да-да, и я еще хотел повторить свою мысль: страх близости — это еще и страх отпустить себя в поток.

Ты говоришь, что поток может унести. Но ведь, с другой стороны, он может куда-то привести. Потому что, когда ты отдаешься этому потоку, с тобой что-то происходит, ты меняешься. Он может привести тебя куда-то, к чему-то. И иногда, мне кажется, необходимо даже через страх идти и плыть по этому потоку до конца.

Тина: А у нас сегодня впереди новый целый день — искать смыслы в том, что мы сделали.

Марк: И находить силы про это говорить.

Фотограф: Анна Темерина
Ассистент фотографа: Роман Терехин
Ретушь: Иван Чепелёв
Организация съемок: агентство Art Pictures Motion
Продюсер съемки: Оксана Кравчук
Видеообложка: Ирина Кузнецова
Благодарим за помощь салон красоты «Белый сад»