Алексей Воробьёв об «Игре вслепую» на ТНТ, самокритике и новой книге

27 июня в 21:00 на ТНТ стартует новое музыкальное шоу «Игра вслепую», где звёздным командам предстоит угадывать, кто перед ними — настоящий исполнитель или его вокальный двойник. Ведущим проекта стал актёр и певец Алексей Воробьёв. Мы поговорили с артистом об уникальности шоу «Игра вслепую», а также обсудили его новую книгу, принципы воспитания дочери, полезные привычки и отношение к самокритике.

Алексей, скоро на ТНТ стартует новое музыкальное шоу «Игра вслепую». Расскажите, как вы стали ведущим этой программы?

С телеканалом ТНТ меня связывает давняя дружба, которая началась ещё на съёмках легендарного сериала «Деффчонки». Я был очень рад, когда мне предложили стать ведущим нового шоу, и, когда мы приступили к читкам и обсуждению потенциальных сценариев, я понял, что это именно тот формат, который мне самому безумно интересен. Потому что здесь соединились сразу несколько вещей, которые я люблю: музыка, актёрская игра, азарт и настоящее веселье. А телевидение без настоящего веселья — это уже не телевидение!

Но признаю, что эти съёмки хоть и были одними из самых весёлых, оказались и одними из самых сложных в моей жизни. Я не просто объявлял раунды и представлял артистов, улыбаясь в камеру. Нужно было непрерывно держать темп, интригу, энергию, слышать сразу шестерых героев программы, каждый из которых мог что-то сказать, предположить, пошутить, пока орут другие, а мне нужно всех слышать, не пропускать возможности парировать их шутки, добивать пикировки и в целом управлять этим маленьким сумасшедшим ансамблем из суперзвёзд музыки, кино, юмора и блогинга. И не просто развлекаться вместе с ними, а заставлять их играть и угадывать, в какой же кабинке звучит голос настоящей звезды, а где поют двойники или даже искусственный интеллект.

Но, говоря про вокал, стоит отметить, что это игра, где профессиональные артисты оказываются в очень живой, смешной и иногда очень провокационной ситуации. И чтобы запутать соперников, многие из них совершенно бессовестно пели так, что их голос и мать родная не узнала бы! В борьбу порой вступали приёмы академического вокала в исполнении Стаса Костюшкина и непонятно откуда взявшийся бас Тимура Родригеза.

И вот такое телевидение мне интересно: когда звёзды перестают быть бронзовыми памятниками самим себе и начинают азартно спорить, ошибаться, смеяться и реально бороться за победу и играть — ведь все мы в душе всё ещё дети, просто площадки и песочницы меняем на офисы и съёмочные павильоны.

Что вас больше всего заинтересовало в формате этого шоу, и почему вы согласились стать его ведущим?

Меня зацепила сама «ловушка» формата. Нам всем кажется, что мы прекрасно знаем голоса артистов. Особенно если это люди, песни которых звучат много лет. Думаешь: ну Киркорова-то я узнаю с закрытыми глазами. Или Дубцову. Или Валерию. Или Клаву Коку. А потом появляется вокальный двойник, и твоя уверенность начинает таять так же быстро, как дисциплина у человека, который во вторник решает начать новую жизнь, но с понедельника.

В этом шоу очень смешно наблюдать за тем, как люди теряют уверенность. Музыкальный слух помогает, но не спасает, а порой и мешает, ведь артисты начинают пытаться петь не своими голосами, и их вокальные двойники становятся на них похожи больше, чем они сами.

Плюс мне понравилось, что здесь есть реальная ставка. Команды играют не просто ради красивого статуса «мы угадали». Они помогают вокальным двойникам заработать деньги. И это добавляет эмоции. Потому что за каждым двойником стоит человек, который вложил огромное количество труда в свой голос, в наблюдение, в копирование, в сценическое существование. Это тоже талант.

Так что я с радостью согласился вести это шоу, и в первую очередь потому, что формат очень живой. Там есть музыка, юмор, азарт, интрига и возможность увидеть известных людей с неожиданной стороны. А я люблю проекты, где нельзя просто прийти и отработать по шаблону, где есть место импровизации. Здесь шаблон разваливается примерно на третьей минуте, и начинается настоящее веселье.

Вы сами профессиональный музыкант. Насколько легко вам было отличить настоящего исполнителя от его голосового двойника во время съёмок?

Знаете, я пришёл с внутренней уверенностью, что я-то сейчас всех раскушу. Очень это было наивно! На практике всё оказалось гораздо сложнее. Хороший вокальный двойник копирует не только тембр. Тембр — это половина дела. Он копирует привычку артиста входить в ноту, заканчивать фразу, делать вибрато, ставить акценты, даже определённую манеру и длительность шипящих звуков. И иногда именно эти мелочи и сбивают с толку.

Конечно, я всегда знаю, в каком боксе прячется звезда, но порой даже мне кажется, что я ошибаюсь и по какой-то причине звезда оказалась в другом месте. Поэтому ответ простой: легко не было. И в этом главный кайф нашего шоу. Если бы всё угадывалось с первого куплета, это была бы не «Игра вслепую», а «Вот тут звезда поёт».

От других музыкальных проектов наше шоу отличается тем, что здесь главный вопрос заключается не в том, кто лучше поёт, а где поёт тот, кто хочет, чтобы ты не угадал? Это про слух, интуицию, психологию и способность не попасться на обман. Иногда артист говорит одно, команда — другое, а зрительская уверенность лежит где-то под столом и просит не трогать её до финала.

Почему, как вам кажется, зрителям стоит посмотреть это шоу? Чем оно отличается от других музыкальных проектов на телевидении?

Потому что это не просто музыкальное шоу, где люди поют. Здесь есть игра, причём игра очень азартная. Мы с женой, например, смогли посмотреть первый смонтированный выпуск ещё до премьеры. Она уже со второго раунда невероятно сконцентрированно прислушивалась, а когда угадывала, где поёт звезда, — так радовалась, что я, впрочем, как всегда, расплывался в улыбке, глядя на неё. Однако открою вам секрет: даже она угадала, где поёт звезда, далеко не во всех раундах, а её, мировую оперную диву с абсолютным слухом, провести очень трудно.

Ещё мне нравится, что «Игра вслепую» объединяет музыкальное шоу, детектив и комедию положений. Звёзды здесь не только выступают или оценивают, они сами становятся игроками. Они могут ошибаться, нервничать, блефовать, запутывать соперников. А зрителю всегда интересно видеть живую человеческую реакцию и поведение в экстремальных условиях тех, кого они привыкли видеть только «при параде».

И ещё мне кажется важным, что шоу показывает талант вокальных двойников. Это ведь отдельное мастерство. Нужно не просто хорошо петь, а стать другим человеком на уровне звука. Это очень актёрская задача. И я как актёр понимаю, насколько это непросто.

Так что смотреть стоит за азартом, весельем, музыкой, звёздами, неожиданными ошибками, смешными спорами и этим сладким чувством: «Я-то точно угадал»!

В конце прошлого года вы рассказывали, что пишете новый роман, который должен лечь в основу сценария для вашего фильма. Расскажите, как продвигается работа над ним?

Продвигается не так быстро, как хотелось бы, но зато я впервые благодаря своей семье — супруге и дочери — осознаю, что значит жить, а не только бесконечно работать.

Я сейчас работаю над историей, которая для меня существует сразу в двух формах: как роман и как будущий фильм. Это очень интересный, но сложный процесс. Потому что литература и кино мыслят по-разному. В романе ты можешь уйти внутрь человека, в его мысли, в паузы, в воспоминания. В кино всё должно стать действием, взглядом, сценой, конфликтом, образом. И мне важно, чтобы одно не убило другое.

После выхода моего дебютного романа в стихах «Письма в прошлое» я особенно остро почувствовал, что текст может быть не просто подготовкой к чему-то, а самостоятельным живым организмом. С романом в стихах произошло много удивительного: он стал книгой, потом аудиоспектаклем, в нём появились голоса, музыка, пространство. И теперь, когда я пишу новую вещь, я уже иначе думаю о форме.

Новый роман для меня — это не просто «сделаю сценарий фильма, но распишу его на 500 страниц». Я хочу, чтобы каждая из страниц увлекала меня и каждая фраза, как мазок кисти на холсте, добавляла новые краски, а не просто поясняла, что в этот момент происходит.

Я вообще не очень умею писать легко. Я легко могу придумать идею, сцену, образ. Но потом начинается человеческая трагедия под названием «сделать хорошо». Переписываю, сомневаюсь, меняю, снова возвращаюсь. Прекрасная профессия: сначала сам придумываешь себе мучение, потом называешь это творчеством.

Когда поклонникам ждать выхода вашей новой работы?

Я очень не люблю называть дату, пока не уверен, что работа действительно готова. Тем более, свою первую книгу я переписывал даже, когда первый тираж уже был почти напечатан. Потом вносил новые правки, когда создавал аудиоспектакль. Так что я из тех людей, которые вечно сомневаются во всём, что создают.

Обещать можно всё, что угодно. Человечество вообще невероятно талантливо в обещаниях. Мне не хочется выпускать текст только потому, что пора. Я хочу, чтобы история не просто была написана, как некий портрет реальности, а чтобы краски высохли, и я мог покрыть их лаком. Чтобы я сам мог открыть её и не думать: «Вот здесь поспешил, здесь не докрутил, здесь пожалел героя, здесь себя». С книгой нельзя обманывать. Кино может спрятать слабое место музыкой, монтажом, красивым светом. Текст намного беспощаднее. Он лежит перед читателем голый, и, если где-то ты соврал, это видно.

Работа идёт, и я очень хочу, чтобы поклонники увидели её как можно скорее. Но для меня важнее не скорость, а качество результата. Я не отношусь к творчеству как к конвейеру. Хотя понимаю, что сейчас мир требует постоянных премьер, релизов, новостей, тизеров, анонсов. Но иногда нужно просто закрыть дверь и дописать. Так что точную дату я пока не назову. Однако скажу честно: эта работа — одна из моих главных творческих задач сейчас.

Какой образ жизни вы ведёте сейчас в эпоху протеиновых батончиков, суперфудов и вообще ажиотажа вокруг wellness?

Я стараюсь вести образ жизни, в котором есть здравый смысл. Это, кажется, сейчас самый редкий суперфуд. Потому что вокруг wellness выросла целая религия: один человек пьёт воду с чем-то зелёным, второй медитирует на гречку, третий объясняет, что счастье начинается после семи добавок утром. Я отношусь к этому спокойно. Если кому-то помогает — прекрасно. Но я не верю в волшебный батончик, который заменит сон, дисциплину и нормальную еду.

Для меня здоровье — это база. Любовь, сон, питание, движение, вода, тренировки, восстановление. Организм не так уж интересуют наши красивые теории. Если ты не спишь, плохо ешь, живёшь на кофе и нервной системе, он довольно быстро напомнит, что ты не бессмертный герой боевика.

У нас, артистов, профессия физически и эмоционально очень затратная. Съёмки, концерты, перелёты, студия, ведение больших шоу — это всё требует энергии. Поэтому я стараюсь следить за формой. Не ради идеальной картинки, а ради возможности выдерживать нагрузку и не превращаться к вечеру в грустный аксессуар к дивану.

Но я не фанат крайностей! Мне кажется, здоровый образ жизни должен улучшать жизнь, а не превращать человека в надзирателя собственного холодильника.

Расскажите о своих правилах. Какие полезные привычки вам удалось недавно внедрить в свою жизнь?

Главное правило сейчас — не путать продуктивность с жизнью. Раньше мне казалось, что, если день максимально забит делами, значит, он прожит хорошо. Сейчас я стал понимать, что можно быть очень занятым и эффективным и совершенно отсутствовать в жизни как таковой. Когда рядом семья, ты начинаешь иначе относиться ко времени. Именно семья для меня сейчас — главный источник смысла. Профессия, сцена, кино, музыка — очень важны, но для меня это уже не главный смысл жизни, как раньше. Когда у тебя есть дом, куда ты возвращаешься не как артист после работы, а как человек, которого ждут жена и дочь, всё меняется.

Из полезных привычек я стараюсь выстраивать более нормальный режим там, где это возможно. В нашей профессии слово «режим» часто звучит как шутка: сегодня съёмка ночью, завтра перелёт, послезавтра утром эфир, потом студия. Но всё равно мы с женой стараемся делать маленькие вещи: не хвататься за телефон сразу после пробуждения, не листать ленту перед сном, находить время на тренировку, нормально питаться, а не вспоминать о еде в тот момент, когда организм уже пишет заявление об увольнении.

Ещё важная привычка — оставлять пространство для тишины. Я стал невероятно ценить наши моменты рядом с женой и дочерью — без шума, уведомлений, рабочих чатов, вечного «срочно», которое, если разобраться, чаще всего совсем не срочно. Тишина нужна, чтобы быть с семьёй, писать, думать, слышать себя.

И с ними я учусь отдыхать без чувства вины. Это очень трудно для человека, который привык всё время что-то делать. Но отдых — не преступление против будущего, как мне казалось раньше. Это «техническое обслуживание» себя. Странно, что мы спокойно заряжаем телефоны, обновляем ноутбуки, обслуживаем машины, но к себе иногда относимся как к устройству без права на подзарядку.

С вашей женой Аидой вы растите 9-летнюю дочь Оливию. Какие три принципа в воспитании дочки вы могли бы назвать главными?

Первый принцип — любовь без условий. Ребёнок должен знать, что его любят не за оценки, не за удобство, не за идеальное поведение, не за то, что он соответствует чьим-то ожиданиям. Его любят просто потому, что он есть. Это не значит, что ему всё можно. Это значит, что даже когда ты ставишь границы, ребёнок не должен чувствовать, что его отвергают.

Второй принцип — уважение. Мне не близка идея, что ребёнок — это маленький человек, которого надо просто «сформировать». У него уже есть характер, чувства, страхи, вкус, чувство юмора, свои мысли. Иногда, конечно, эти мысли могут выглядеть как план по разрушению родительской нервной системы, но они всё равно настоящие. Важно слушать. Не всегда соглашаться, но слушать.

Третий принцип — границы. Любовь без границ превращается в хаос, а границы без любви — в казарму. Нужно искать баланс. Есть правила, есть семейные договорённости, есть уважение к времени, к учёбе, к отдыху, ко сну, к общению. Гаджеты, например, тоже должны иметь своё место. Телефон не должен становиться главным членом семьи, который всегда сидит за столом и всё решает.

И ещё я бы добавил четвёртый: личный пример. Дети слушают наши «лекции» не так внимательно, как нам хочется. Зато они прекрасно видят, как мы живём. Поэтому мы с Аидой стараемся всегда начинать с себя. Нельзя требовать от ребёнка быть спокойным, если сам всё время на нервах. Нельзя говорить «не сиди в телефоне», если сам листаешь ленту с лицом человека, который руководит планетой большим пальцем. Воспитание начинается не с ребёнка. Неприятное осознание для нас, взрослых, но очень полезное.

Аида — оперная певица. Когда вы пишете музыку, советуетесь ли с ней, интересуетесь её мнением?

Конечно! У Аиды невероятный слух, вкус и профессиональная глубина. Она слышит не только мелодию, а само дыхание музыки. Это очень ценно. Оперный артист вообще иначе относится к звуку: к фразе, к опоре, к эмоциональной правде, к тому, как голос существует в пространстве. И когда рядом человек такого уровня, было бы странно не интересоваться её мнением.

Но я не всегда сразу показываю сырые идеи. Есть момент, когда песня ещё совсем хрупкая. Она существует где-то между «мне кажется, это может быть красиво» и «возможно, это надо срочно удалить и никому никогда не показывать». В этот момент автор очень уязвим. И если показать слишком рано, можно самому испугаться и разочароваться в самом замысле и том прекрасном, что пока слышу только я сам у себя в голове.

Когда работа уже обрела форму, мне очень важно услышать Аиду. Причём не только как профессионала, но и как любимого человека. Она всегда чувствует, где есть правда, а где я пытаюсь красиво «спрятаться». Хотя близкий человек в творчестве иногда опаснее любого критика. Критик может ошибиться, а жена слишком хорошо тебя знает.

Я очень ценю её честность. Она не обязана хлопать в ладоши только потому, что я что-то написал. И мне это важно. Настоящая поддержка не в том, чтобы всегда говорить: «Гениально!». Настоящая поддержка — помочь тебе стать лучше во всём, чем ты занимаешься.

Могла бы у вас появиться совместная музыкальная работа?

Совместные музыкальные работы у нас уже есть. И будет ещё много интересного и творческого впереди, потому именно музыка нас свела в этой жизни, и невозможно, мечтая проводить с любимым человеком каждую секунду, не мечтать разделить с ним и волшебные моменты музыки — в жизни и на сцене.

И ещё — у нас уже был очень важный совместный опыт работы в звуке — аудиоспектакль по моему роману «Письмо в прошлое» для ЛитРес, где Аида подарила свой голос и актёрский талант главной героине. Причём, удивительным образом, у всех героев этого романа были реальные прототипы, кроме героини и маленькой девочки. И как только я закончил писать, в моей жизни появились Аида и Оливочка. Так что неким образом материализовал свою судьбу.

В одном из интервью вы рассказывали о жёсткой самокритике и склонности к «самопоеданию». Как у вас сейчас обстоят дела с этим?

Самокритика никуда не исчезла. Она просто стала чуть воспитаннее. Раньше она могла входить без стука, садиться в центр комнаты и начинать: «Всё ужасно, надо переписывать жизнь с первой главы». Сейчас я стараюсь с ней договариваться.

У меня действительно есть склонность быть к себе очень жёстким. В творчестве это иногда помогает. Ты не расслабляешься, не соглашаешься на средний результат, завышаешь планку, ищешь лучшее решение, переписываешь, докручиваешь. Но есть тонкая грань между требовательностью и самоуничтожением. Требовательность делает работу лучше. Самопоедание просто съедает человека, а работа от этого улучшается не всегда. Обидно, конечно, но факт. Сейчас я уже понимаю, что внутренний критик должен быть редактором, а не палачом.

Семья в этом смысле очень помогает. Когда рядом есть люди, которые любят тебя не за результат, не за идеальную песню, не за сильную роль, а просто за то, какой ты есть, это возвращает на землю. Ты начинаешь понимать, что ты больше, чем твоя последняя работа. Для артиста это важное открытие, потому что мы часто путаем себя с тем, что создаём.

Удалось ли стать мягче к себе в вопросах творчества? Если да, то как? Если нет, то считаете ли вы, что с этим вообще нужно бороться?

Чуть-чуть удалось. Не настолько, чтобы я стал человеком, который написал песню, одобрительно хлопнул себя по плечу и радостно пошёл есть торт. До такой лёгкости мне ещё далеко. Но я учусь.

Мне помог навык разделять две вещи: качество работы и отношение к себе. Раньше, если что-то не получалось, я воспринимал это слишком лично. Это очень опасная ловушка. Потому что творчество всегда связано с неудачными попытками. Ты ищешь. А поиск без ошибок невозможен.

Сейчас я стараюсь относиться к ошибке как к части процесса. Черновик не обязан быть шедевром. Первая версия не обязана быть финальной.

Неудачный дубль говорит только о том, что нужен ещё один. В кино это все понимают, а в жизни почему-то мы об этом забываем.

Бороться с самокритикой полностью, я уверен, не надо. В ней есть энергия. Важно не позволять ей превращаться в саморазрушение. Я хочу оставаться требовательным к себе, но не безжалостным. Это разные вещи. Жестокость не делает искусство честнее. Она просто делает тебя несчастнее. Так что я не излечился от перфекционизма. Просто пытаюсь держать его на поводке.

Насколько мы знаем, много лет вы жили на две страны. Можно ли сказать, что вы вернулись на Родину надолго?

Я действительно много лет жил в режиме между странами, городами, проектами. Но куда бы (и как надолго) ни забрасывала меня моя работа, возвращаюсь я всегда домой в Россию. Сейчас для меня понятие дома стало гораздо больше связано с семьёй, чем с географией. Где мои близкие — там и центр. Можно любить город, страну, дом, профессию, но в итоге настоящая точка опоры — это то место, где твоя семья. И это совсем другое ощущение дома: теперь уже это не просто моя московская квартира, — это дом моей семьи, в нём меня ждут жена и дочь.

И да, Родина для меня — это не абстрактное слово. Здесь моя семья, язык, культура, люди, память, работа и всё то, что меня сформировало. Можно много ездить, работать в разных странах, быть открытым миру, но при этом очень важно знать, где твоя точка опоры, где то место, где тебя ждут. Сейчас я очень чувствую связь с домом и желание быть рядом с тем, что для меня по-настоящему важно.

Раньше хотелось быть везде. Сейчас хочется быть там, где есть смысл. Где любимая семья. Где школа, куда ходит наш ребёнок. Где работа дополняет, а не заменяет жизнь. Где ты нужен не только как артист на сцене, но и как муж и отец.

Ваш родной город — Тула. Когда вы были там в последний раз? Скучаете ли по нему?

Я бываю в Туле реже, чем хотелось бы. График часто сильнее романтических намерений. Это очень взрослая и неприятная правда: ты можешь сколько угодно говорить «надо съездить», а потом работа, перелёты, съёмки, эфиры — и вот уже город детства снова остаётся где-то в памяти, а не в календаре. Но я по Туле скучаю. Это мой город. Место, где многое во мне сформировалось. Там детство, первые мечты, футбол, музыка, первые принятые решения. Человек может жить в разных странах, работать в больших городах, но родной город всё равно остаётся главной внутренней координатой. Тула для меня — это не только пряники и оружейная история, хотя, конечно, город умеет быть брендом без лишней скромности. Для меня это двор, улицы, музыкальное училище имени Даргомыжского, Тульская областная филармония, воспоминания. Там есть какая-то часть меня. Кстати, совсем недавно у меня был большой концерт именно на сцене Тульской филармонии — там, где я когда-то начинал в фольклорном ансамбле «Услада».

Когда приезжаешь в родной город — это всегда странное чувство. Ты вроде взрослый человек, у тебя уже своя жизнь, семья, профессия, опыт. А потом видишь знакомое место — и внутри снова мальчишка, который бежит на футбол и уверен, что лето будет бесконечным. Очень приятное ощущение чего-то страшно родного.

Алексей, со стороны кажется, у вас есть всё для счастья. О чём вы сейчас мечтаете? 

Я действительно очень благодарен за то, что у меня есть. За семью, за любовь, за профессию, за возможность создавать, за зрителей, за людей рядом. Но мечта сейчас для меня не столько про то, что ещё я хочу получить, сколько про то, каким я хочу стать. Я мечтаю быть хорошим мужем. Хорошим отцом. Человеком, которому близкие могут доверять не только в счастливые моменты, но и в трудные. Мечтаю создавать музыку и кино, которые будут жить не один сезон, не одну новостную волну, к которым человеку захочется возвращаться.

Мечтаю научиться не пропускать жизнь. Не откладывать важные разговоры, не жить только будущими премьерами, не думать всё время: «Вот закончу это, тогда начнётся настоящее». Настоящее уже идёт. И оно, как выясняется, не всегда ждёт, пока у тебя освободится расписание.

Наверное, моя главная мечта сейчас — быть достойным того, что мне уже дано: любви, семьи, таланта, возможностей, второго шанса, который жизнь мне когда-то дала. Это не звучит как эффектная мечта для обложки, зато это правда.