Никита Волков: дорога домой

Никит, а где ты? Ты сейчас в пути?

Ага, сына на тренировку отвёз, сижу в машине. Вообще сейчас непростой период в плане распределения времени.

В каком ты сейчас жизненном периоде находишься? Ребята сказали, что занятость большая. Это сейчас больше про кино, про театр или вообще про жизнь?

Слушай, сейчас у нас родилась дочь. Ну как родилась — уже больше полугода прошло.

Ничего себе. Для меня это всё ещё звучит как «недавно».

Да, у нас уже двое детей.

Как вы справляетесь?

Как-то справляемся. Как-то не испугались. Сейчас одновременно запустились два проекта, а я вообще не люблю, когда так происходит. Но тут выбора не было. Про один могу рассказать. Называется «Сухая река». Снимаем в Петербурге. Это такая чёрная комедия. История про ребят из 1995 года, которые вдруг оказываются в 2026-м. Потом мне сказали, что уже было что-то похожее, какой-то сериал, и я подумал: «Блин, а как я этого не знал?». Но у нас полный метр, так что посмотрим, что получится. Мне кажется, это такая нравоучительная чёрная комедия. А второй проект вообще колоссальный, но про него пока ничего сказать не могу.

Но съёмки уже идут?

Да. И там даже был смешной момент. На вагончиках вывесили имена героев. А вагончиков много. Я говорю: «Продюсеры вообще хотят сразу все карты раскрыть?» Ну представь: условно, написано «Онегин — Никита Волков». То есть просто взяли и развесили всё в открытую. После моего комментария ассистентка по актёрам сразу побежала всё снимать.

Короче, два проекта параллельно. И скоро выходит «Где ты?»

Да, выходит в конце июня.

Расскажи про эту работу. Как ты подключился к проекту? Почему решил в него пойти? И если бы нужно было в одном-двух предложениях объяснить зрителю, о чём эта история лично для тебя, что бы ты сказал?

Ты знаешь, Вероника (Вероника Пономарёва-Коржевская, режиссёр фильма «Где ты?» — прим. ОК!) в интервью говорит, что это история о всепрощении. Не знаю, мне сложно так сформулировать. Если совсем коротко: у молодой семейной пары похищают трёхмесячного ребёнка. Это, в общем-то, понятно уже из трейлера. Начинаются поиски. Причём ребёнка похищают в тот момент, когда отец гуляет с ним. И понятно, что вся вина сразу ложится на него. Есть определённые обстоятельства, объясняющие, как это произошло, но сути это не меняет. Спустя шесть лет появляется зацепка, что ребёнок, возможно, жив. И мой герой отправляется на его поиски. Но для меня самое интересное здесь даже не это. Моему сыну сейчас семь с половиной лет. И я всё время думал: как сказать шестилетнему мальчику, которого уже воспитала другая семья, который вырос с другими людьми, что вообще-то его родители — это не те люди, которых он считает своими мамой и папой? Ведь это уже сформировавшийся человек. У него есть характер, привычки, привязанности. И вот в этом для меня главная трагедия истории. Причём трагедия для всех участников. Как поступить в такой ситуации? Что правильно? Что неправильно? Мне кажется, Вероника как раз исследует эту тему. Не даёт инструкцию к применению и не говорит, как нужно жить. Она просто размышляет об этом через своих героев. Очень интересно, что на пробах она вспомнила притчу о царе Соломоне. Помнишь историю про двух женщин, которые спорили, чей ребёнок? И Соломон сказал: «Хорошо, тогда разделим ребёнка пополам». И настоящая мать тут же остановила его и сказала: «Нет, пусть ребёнок останется у другой женщины». И тогда Соломон понял, кто настоящая мать. Мне кажется, это очень точная аллюзия на тему нашего фильма.

А вот твой герой Максим — человек, который шесть лет не перестаёт искать ребёнка. Как тебе кажется, это история про силу или про невозможность отпустить?

Про невозможность смириться. Понимаешь, ребёнка украли буквально у него из-под носа. Конечно, он чувствует вину. Даже если существуют какие-то логические объяснения произошедшему, чувство вины всё равно приклеивается к тебе намертво. Как ты мог это допустить? Как это вообще произошло? Сейчас мне периодически попадаются ролики в интернете. Недавно видел видео: женщина переходит дорогу с коляской, и какой-то мужчина просто хватает ребёнка и убегает. Это происходит за секунду. Мы думаем, что такое бывает где-то далеко, не с нами. Но это происходит.

А кого тебе легче понять? Людей, которые до последнего держатся за надежду, или тех, кто в какой-то момент решает жить дальше?

Очень сложно ответить. Я никогда не был в подобных обстоятельствах. Но всё зависит от контекста. Если бы родители точно знали, что ребёнка больше нет — это одна ситуация. Страшная, ужасная, но понятная. А здесь они ничего не знают. Они не знают, жив ли он. Где он. Что с ним происходит. Вот это незнание и не даёт отпустить. Кстати, в фильме была сцена, которую потом убрали. Моего героя вызывают спустя шесть лет и говорят, что дело закрывают. Мол, поиски прекращаются. И он просто не может с этим согласиться. Говорит: «В смысле закрываете? Как это вообще возможно?»

А при подготовке к роли тебе что было интереснее всего исследовать в своём герое? Ты вообще как работаешь с персонажами? Есть какой-то свой подход?

Здесь для меня важно было показать разницу между человеком до и после трагедии. Мы ведь очень быстро считываем людей по внешним признакам. Видим человека и сразу думаем: ага, этот такой-то. Мы к этому привыкли. Поэтому нужно было показать два совершенно разных периода жизни героя. В первой части истории это успешный человек. Анестезиолог. Хорошая работа, хорошая квартира, нормальная жизнь. Он следит за собой, за внешним видом. А спустя шесть лет я специально отпустил огромную бороду, волосы. Мне хотелось показать человека, которому уже всё равно, как он выглядит. Не потому что он перестал за собой следить, а потому что все акценты сместились. Он больше не думает о себе. Он находится в тотальной депрессии. Но на самом деле самое важное было даже не это. Самое важное — не соврать в мотивации поступков. Мы несколько раз спорили с Вероникой. Я говорил: «Нет, мужчина в этой ситуации так себя не поведёт». Не потому что сцена плохая, а потому что я не верил в конкретный поступок. И мы искали другие варианты.

То есть ты активно участвуешь в создании персонажа?

Конечно. Слава богу. Потому что бывает же история: «Я режиссёр, я так вижу, не трогайте мою концепцию». Ну хорошо. А дальше что? Поэтому я очень ценю, когда есть возможность обсуждать и искать вместе.

А насколько важно найти в себе похожий жизненный опыт? Или это вообще не обязательно?

Вообще не обязательно. Ну как ты можешь сыграть человека, который убил другого человека? Как ты можешь сыграть человека с онкологией четвёртой стадии? Как ты можешь сыграть человека, потерявшего ребёнка, если сам через это не проходил? Никак. Ты можешь разговаривать с такими людьми, наблюдать за ними, слушать их истории. Я помню, нам в институте говорили про правдоподобие чувств. Не нужно реально вырывать сердце из груди, чтобы сыграть человека с разбитым сердцем. В театре и кино всегда существует условность. Но эта условность должна опираться на правду. Ты не обязан прожить всё то, что проживает твой персонаж. Но ты обязан найти в этом человеческую правду. Хотя иногда какие-то личные истории всё равно неожиданно всплывают. Я вспомнил случай из детства. У нас в Петербурге жил парень немного старше меня. И однажды он пропал. Просто ушёл и не вернулся. Я помню листовки по району, поиски. А потом спустя какое-то время увидел его отца. И это впечаталось в память на всю жизнь. У него раньше были абсолютно чёрные волосы, а стали совершенно белые. Как будто в кино. Тогда я ещё был ребёнком и не понимал масштаб трагедии. А потом вырос и однажды вдруг вспомнил эту историю и понял, насколько это страшно. Наверное, такие вещи всё равно где-то внутри остаются.

А легко тебе выходить из тяжёлых ролей? Многие актёры говорят, что потом ещё долго носят персонажа в себе.

Ты знаешь, нет. И если честно, я не очень верю в такие истории. Сейчас кого-нибудь обижу, наверное, но мне кажется, что очень часто это кокетство. Когда говорят: «Я потом полгода не мог выйти из роли», «Меня откачивали», «Я был полностью разрушен». Я в это не очень верю. Потому что ты всё равно возвращаешься домой. К семье. К детям. К обычной жизни. Вот это и есть реальность. Единственное, что со мной реально происходило после «Крецула», — я какое-то время продолжал говорить с этим молдавским акцентом. Потому что очень долго работал над речью героя. И потом вдруг ловил себя на том, что начинаю так разговаривать уже в обычной жизни. Но это техническая вещь. В неё я верю. А вот в рассказы про многомесячное пребывание в роли — нет. Не верю. Потому что в какой-то момент работа заканчивается, и ты просто возвращаешься домой.

А легко ли тебе даётся переключение между ролями жизненными? Между работой и семьёй?

Это зависит от степени напряжения проекта. Например, после «Крецула» я жил отдельно, приезжал в Москву только на спектакли и видел семью урывками. Но как-то справлялся. Пока летел, пока ехал — переключался. А вот сейчас у меня большой проект, и здесь мне чуть тяжелее. Потому что мысли всё время остаются там. Мне прямо нужно себя возвращать обратно. Знаешь, как у аквалангистов есть декомпрессия после погружения? Вот мне сейчас нужна такая внутренняя декомпрессия. Прямо сознательно. Так, всё. Возвращаемся. Теперь мы здесь. Теперь нужно уроки проверить, что-то приготовить, куда-то съездить, какие-то бытовые вопросы решить. То есть от самого проекта это тоже зависит.

А родительство тебя как-то изменило профессионально?

Конечно. Все мои мысли всё равно дома. Как бы ты ни крутил. Ты постоянно думаешь о семье. Всё ли хорошо? Поели ли дети? Как они себя чувствуют? Дождь пошёл — гуляют сейчас или нет? Такие вещи всё равно всё время сидят где-то внутри. И это не потому, что ты кому-то не доверяешь. Не потому, что не доверяешь жене, бабушке или учителям. Просто ты живёшь жизнью своей семьи. Если ты принимаешь в ней настоящее участие, ты всё равно об этом думаешь. Мне вообще кажется странным, когда семья становится чем-то вроде приложения к жизни. Есть работа, карьера, а семья где-то рядом, как дополнение. Хотя я понимаю, что психологи часто говорят: сначала мужчина должен состояться профессионально, тогда и в семье всё будет хорошо. Но это всё очень индивидуально. Все мои мысли всё равно дома. Как помочь ребёнку? Как объяснить что-то важное? Как передать сыну какие-то качества, которые кажутся мне важными для мужчины? Я всё время об этом думаю.

А ты помнишь себя до отцовства? Это сильное изменение личности?

Очень сильное.

А что изменилось больше всего?

Наверное, не изменился мой подход к распределению сил. У нас ещё на курсе шутили: «Берите пример с Волкова, Волков умеет распределяться». Я никогда не любил распыляться. Никогда не тратил энергию туда, где она не нужна. Не потому, что её не оценят, а потому, что она там будет чужой. Но после появления детей это качество усилилось в разы. Просто потому, что времени стало меньше. Ты начинаешь гораздо точнее понимать, на что готов потратить свои силы, а на что нет.

То есть это помогает и в работе тоже?

Абсолютно. Понятно, что в студенчестве ты совершенно свободен. Я после школы сразу поступил, в двадцать один год уже выпустился. А ребёнок у нас появился, когда мне было двадцать пять.

Ничего себе. У тебя всё как будто очень чётко складывалось.

Да. Но у меня всегда почему-то была мысль, что в двадцать пять лет у меня должен появиться ребёнок. Не знаю почему. Может быть, придумал себе когда-то, может, приснилось. Но я про это думал, и так получилось. Мне просто никогда не хотелось быть возрастным отцом. Не хотелось, чтобы в какой-то момент мне уже не хватало сил разделять интересы ребёнка, играть с ним, куда-то ездить. Тогда мне это казалось очень важным.

Ты сказал, что Волков умеет распределяться. А как вообще принимаешь решения? За счёт чего понимаешь, куда идти, а куда нет?

Думаю, это интуиция. Даже когда мы только выпускались из института, были спектакли, предложения, какие-то работы. И у меня часто было внутреннее ощущение: вот сюда не надо. Не потому, что проект плохой. Просто не моё. Потом я приходил на премьеру, смотрел и понимал: слава богу, что не пошёл. Я бы там просто не нашёл себе места. И с кино то же самое. Все любят рассказывать истории про то, как отказались от какого-то проекта. Но никто не рассказывает, сколько проб не прошёл. Это ведь тоже часть профессии.

А если головой понимаешь, что проект вроде бы правильный, перспективный, а внутри что-то сопротивляется? Можешь отказаться?

Да. И, слава богу, могу себе это позволить. Причём семья меня в этом поддерживает. Но я, если честно, и раньше так поступал. Хотя был один случай, когда я отказался от проекта, а он потом очень сильно выстрелил. Но это тоже ничего не значит. Потому что никогда не знаешь заранее. Иногда читаешь сценарий и думаешь: вау, вот это история. А потом всё разваливается на съёмках. А иногда читаешь и думаешь: какая-то ерунда. А потом выходит проект, и о нём говорят все. Поэтому не доверять собственному вкусу мне кажется странным. Ошибаться можно. Но не доверять себе — странно.

Мне кажется, для того чтобы так отказываться от проектов, нужно довольно сильно себе доверять.

Да, наверное. Хотя я не знаю, насколько это какая-то особенная черта. Просто я действительно стараюсь себя слушать. При этом я вижу огромное количество злых людей в индустрии. Правда. И дело даже не в открытости или закрытости. Дело в каком-то элементарном человеческом отношении друг к другу. Не обязательно дружить семьями, ездить на шашлыки или проводить вместе выходные. Но есть же базовые вещи. Нормальное общение. Уважение. Человеческая порядочность. Мне кажется, этого иногда очень не хватает.

А удаётся ли тебе самому что-то смотреть? Есть что-то из российского, что особенно понравилось в последнее время?

Мне очень понравился «Аутсорс». Правда понравился. Просто хорошая история. И, конечно, Душан Глигоров очень круто работает. Я ещё раньше у него снимался, в «Выжить после». Роль была небольшая, но всё равно успел посмотреть, как он работает.

Кстати, ты же пробовался в «Аутсорс»?

Да.

Правда?

Да.

Неожиданно.

Ну а что тут неожиданного? Конечно, расстроился, что не сложилось. Но это не отменяет того факта, что проект хороший. Мне вообще кажется, что это довольно смелая история. Даже удивительно, что её удалось сделать именно такой.

Когда ты выбираешь проекты или людей, с которыми хочешь работать, тебе интереснее искать новые территории или возвращаться к уже знакомым людям?

По-разному. Есть люди, к которым я пойду практически в любом случае. Например, недавно меня позвал Рустам Ильясов. И я понимаю, что даже если материал на первый взгляд находится где-то рядом с тем, что я уже делал, всё равно будет поиск. Потому что есть режиссёры, которые дают тебе возможность искать вместе с ними. Они не требуют повторять уже найденное. А мне очень важно самому заинтересоваться ролью. Не зрителя заинтересовать сначала, а самому заинтересоваться. Потому что только тогда появляется уверенность. Когда я понимаю, что делаю и зачем делаю, тогда уже могу показать это зрителю. Но, конечно, первый импульс всегда — поиск. После «Постучись в мою дверь» мне начали присылать огромное количество очень похожих предложений. Просто десятками. Уверенный мужчина в пиджаке. Жена. Двое детей. Ещё какая-нибудь любовная линия сбоку. И всё примерно одно и то же. И я говорил себе: «Нет. Не надо».

Я как раз хотела спросить про это. Потому что это большая редкость — не остаться внутри одного успешного образа.

Понимаешь, я просто уверен, что нужные роли ещё будут. Я не люблю такие сравнения, но условно — будут свои большие взрослые роли. Будут свои серьёзные персонажи. Мне сейчас тридцать три. И я вообще уверен, что мой основной актёрский возраст ещё впереди. Мне кажется, всё самое интересное начинается после тридцати пяти. Потому что сейчас появляется опыт. Появляется жизненный материал. Появляется понимание людей. А ещё я понимаю, что мне пока везёт. И я никогда не скажу, что всё получается только потому, что я такой талантливый. Это и удача тоже. Очень большая удача. Вот взять «Крецула». Я буквально вырвал эту роль. Первые пробы прошли хорошо. Вторые тоже. Мы с Серёгой вышли после них и были уверены, что всё — проект наш. А через пару дней мне звонят и говорят: «Нет. Мы продолжаем искать». Я был просто в шоке. Тогда я написал режиссёру сообщение. Сказал: дайте мне один час. Любой день. Любые сцены. Я сам приеду. Ничего не нужно организовывать. Просто дайте шанс доказать, что это моя роль. Сначала ответа не было. Потом пришло короткое сообщение: «Спасибо, Никита. Я подумаю». Через какое-то время меня всё-таки позвали. Я приехал. Мы работали минут сорок пять. Мне сказали: «Всё, спасибо». А я говорю: «Подождите. У нас ещё есть пятнадцать минут. Давайте ещё одну сцену сделаем». Мне отвечают: «Нет, хватит». А я всё равно пытался убедить. Потом проходит неделя, и мне звонят. И роль достаётся мне. Поэтому когда люди говорят, что всё зависит только от таланта, я всегда улыбаюсь. Нет. Талант нужен. Но ещё нужны характер, упёртость, удача и огромное количество обстоятельств, которые ты вообще никак не контролируешь.

Мне просто кажется, как зрителю, что «Крецул» — абсолютно твоя история. Столько времени прошло, а я до сих пор про этот фильм разговариваю с людьми.

Серьёзно?

Да. И меня это удивляет. Столько фильмов выходит, а этот почему-то остаётся в голове.

Потому что он нетипичный. Потому что все автоматически называют его спортивной драмой. А я с самого начала говорил: это драма с элементами спорта. И это очень важное уточнение. Здесь инвалидность показана совершенно иначе. Нет никакого сострадания к инвалидности как таковой. Нет попытки вызвать жалость. Эти герои живут совсем по-другому. Мы же дружим и с Олегом, и с Виталиком, и с Серёгой. Общаемся, поздравляем друг друга с праздниками. И там совершенно другой юмор, другое отношение к жизни. Я помню, сидят они в машине. Олег говорит: «Пацаны, я теперь тоже с вами пойду». А ему отвечают: «Да сядь ты уже, книгу почитай». И всё это абсолютно естественно. Без сюсюканья. Даже в фильме есть момент, когда Крецул решает свести счёты с жизнью. И единственное, что ему говорит друг: «Брат, ну надо жить». Всё. Без длинных монологов. Без нравоучений. Или сцена, где он жалуется на холодный суп. Ему отвечают: «Может, тебя ещё с ложечки покормить?» Казалось бы, человеку, который потерял зрение, можно сказать что-то более мягкое. Но они так живут. Так разговаривают. В этом правда этих людей.

Мне кажется, что про «Здесь был Юра» сейчас говорят гораздо больше, а про «Крецула» как будто забывают. Хотя именно он раньше начал этот разговор.

Мне тоже так кажется. И если честно, мне это немного обидно. Не потому, что мне нужны награды. Не потому, что хочется каких-то регалий. Просто я считаю, что это действительно большая работа. Мы ездили по фестивалям, что-то выигрывали. Но это были небольшие фестивали. А основные премии — «Ника», «Золотой орёл», АПКиТ — нас вообще не заметили. Даже в номинациях не было. И я тогда поймал себя на странном чувстве. С одной стороны, я горжусь этой работой. Абсолютно. А с другой — не понимаю, как можно было её не заметить. Не обязательно давать награды. Но хотя бы номинируйте. Хотя бы покажите индустрии, что такие работы важны. Что на них стоит обращать внимание. Мне Ваня Твердовский тогда сказал: «За такие роли за границей награды дают». И я понимаю, что время тоже имеет значение. Возможно, если бы фильм вышел сейчас, всё сложилось бы иначе. Возможно, попал бы в другую повестку. Но во мне всё равно живёт очень сильное чувство справедливости. Наверное, это глупо, но оно есть.

У меня похожее ощущение бывает. Иногда смотришь фильмы, про которые вся индустрия говорит как про великое событие, и не понимаешь, почему тебе это вообще не откликается.

Конечно. Но потом я всё-таки успокоился. Потому что люди, мнению которых я доверяю, говорили мне: «Брат, у тебя уже есть эта работа. Она никуда не денется. Ты в любой момент можешь показать её и сказать: вот это сделал я». И это правда. Лучше пусть такую работу увидит меньше людей, но она будет честной и настоящей. Поэтому я совершенно точно знаю: в «Крецула» я вложил всё, что мог. Наверное, это была самая большая работа в моей жизни с точки зрения подготовки. Самая большая.

Думаю, что ты человек, который умеет держать баланс.

Я вот, например, сейчас вообще не успеваю поесть нормально. Такое ощущение, что всё время куда-то бегу. Я сейчас тоже в таком режиме живу. Один проект снимается в Петербурге, второй — большой, он вообще по разным городам. Постоянные переезды. Ночные смены, дневные смены. Короче, я вообще уже не понимаю иногда, где нахожусь. И вот сейчас приехал к своим. Просто потому что дико соскучился. Понимаешь, я ведь мог остаться в Петербурге. Сидеть дома. Учить текст. Готовиться. Закрыться от всех и сказать: «Не трогайте меня, у меня работа». Но я не могу. Я хочу приехать сюда. Хочу гулять с коляской. Хочу возить ребёнка на тренировку. Хочу заниматься бытом. Гулять с женой держась за руки, свидание. Даже если это будет возможным всего на несколько часов. Даже психовать из-за каких-то домашних мелочей. Потому что без этого я тоже не могу. Как я могу не отдавать своё время семье? Для меня это вообще очень болезненный вопрос.

Вот именно про это я и хотела спросить. Про чувство вины. Потому что я тоже много работаю и всё время кажется, что где-то недодаю.

Оно есть. Безусловно. К сожалению, оно есть.

Но ведь и не работать невозможно.

Представь: сейчас у меня одновременно идут два проекта. Я фактически всё время работаю. Но это тоже ради семьи.

Просто мне кажется, что это ловушка. Если слишком много времени отдаёшь работе — страдает семья. Если полностью уходишь в семью — потом это начинает бить по семье уже с другой стороны.

Да. Ты абсолютно права. Поэтому чувство вины всё равно приходится от себя отгонять. Иначе с ним невозможно жить. Но у меня это работает немного по-другому. Если я понимаю, что подготовился к работе настолько хорошо, насколько мог, если знаю, что сделал всё от себя зависящее, тогда я разрешаю себе переключиться. Вот это очень важно. Я перестаю думать о работе. Это как домашнее задание в школе. Ты его сделал и пошёл гулять. Ты же не сидишь на улице и не думаешь каждую секунду про третью задачу по математике. Ты играешь в футбол, гуляешь с друзьями, занимаешься своими делами. А потом уже в школе выясняется, что на обратной стороне листа было ещё одно задание. Но пока ты гулял, ты ведь не обязан был себя за это ругать. Вот примерно так же и здесь. Если я понимаю, что сделал всё, что мог, я стараюсь разрешить себе быть дома. Быть с семьёй. Не проверять бесконечно самого себя. Хотя, честно говоря, на нынешнем большом проекте это получается не всегда. Там очень серьёзная работа с текстом. Причём текст нельзя менять вообще. Нужно не просто выучить его, а присвоить. Сделать своим. Найти речь персонажа, его интонацию, его способ мыслить. И это требует очень большого внутреннего ресурса. Честно говоря, я сейчас испытываю настоящее актёрское счастье. Без всякой иронии. Прямо счастье.

Знаешь, у меня вообще ощущение, что ты очень взрослый человек. Не в смысле возраста. Как будто у тебя какая-то очень старая душа.

Я читал «Путешествие души».

Правда?

Да.

Ту самую книгу про гипноз и прошлые воплощения?

Да-да. Про то, что происходит с душой между жизнями.

Я тоже читала.

Мне кажется, кстати, мультфильм «Душа» очень сильно опирается на эту книгу. Понятно, что там многое адаптировано и переосмыслено, но сама идея очень похожа.

Забавно. Просто у меня правда ощущение, что у тебя какой-то особенный внутренний код. И вообще очень приятно с тобой разговаривать.

Это взаимно. Правда. И знаешь, я сейчас скажу тебе комплимент. Ты человек подготовленный. Это очень чувствуется. Потому что бывают совершенно другие интервью.

Но это же ещё и умение слушать человека.

Конечно.

Мне кажется, интервью вообще очень похоже на кино. Есть движение разговора. Есть какая-то логика. Есть интонация. И если ты её чувствуешь, разговор сам тебя ведёт. А если нет — получается набор вопросов из списка. И это всегда очень заметно.

Да! Спасибо тебе большое. Мне кажется, мы очень хорошо поговорили.