Олег Гаас: основано на реальных событиях

В «Семи верстах до рассвета» ты играешь человека по ту сторону подвига. Кто он для тебя: враг, функция войны или все-таки человек со своей логикой?

Это человек, внутри которого идет бесконечный спор — конфликт между антисоветской немецкой пропагандой и загадочной русской душой, воспитанной в русской культуре. Он для меня — запутавшийся человек, пытающийся распутать внутренние противоречия.

Был ли для тебя важен момент не сделать из него «удобное зло», а попробовать услышать его изнутри?

Для меня это было не просто важно, это было принципиально. Удобное, «картонное» зло не пугает и не заставляет сопереживать, оно просто выполняет функцию в сюжете. Моя задача как актера — найти ту точку, где мой герой перестает быть злодеем в собственных глазах. Ведь никто не просыпается с мыслью «сегодня я буду творить зло». У него есть своя правда, своя боль, свои веские причины поступать именно так. Услышать его изнутри — значит найти его уязвимость. Только когда ты понимаешь, почему он стал таким, персонаж обретает объем и становится по-настоящему страшным или трагичным.

Где, как тебе кажется, у твоего персонажа проходит внутренняя граница — есть ли у него точка сомнения?

У моего персонажа в связи с его происхождением присутствует точка сомнений, а встреча с отцом Николаем делит жизнь Максимилиана на до и после, разрушая его устоявшуюся правду и границы понимания и самоопределения.

Фильм основан на реальных событиях. Это скорее добавляло давления или, наоборот, давало опору в работе?

Это и то и другое одновременно. Реальные события дают колоссальную опору: тебе не нужно ничего выдумывать, за тобой стоит сама жизнь, сухие факты и судьбы людей, которые это прошли. Это мощнейший фундамент. Но в то же время это создает огромное давление. Когда ты понимаешь, что за твоим персонажем стоит реальный прототип, ты уже не можешь позволить себе быть просто «убедительным». Ты обязан быть предельно честным. Это ответственность перед памятью тех, о ком мы рассказываем, и она не дает права на фальшь.

Ты погружался в исторический контекст — хронику, документы — или больше шел от режиссерского ощущения сцены?

Я старался найти золотую середину. Погружение в контекст — чтение документов, просмотр хроники — необходимо, чтобы напитаться энергией того времени, почувствовать его масштаб. Но кино — это командное искусство. У Александра Андреева (режиссер фильма. — Прим OK!) было очень четкое, почти осязаемое ощущение каждой сцены. Иногда сухой исторический факт может противоречить внутреннему ритму кадра, и здесь я полностью шел за режиссером. Он видел всю картину целиком, и его задачей было превратить эту историю в человеческую драму, которая откликнется у зрителя сегодня.

Съемки на натуре, холод, физическая среда — это помогало быстрее входить в состояние или, наоборот, мешало?

Однозначно помогало. Знаете, есть вещи, которые невозможно сыграть достоверно в теплом павильоне на фоне зеленого экрана. Когда тебе в лицо бьет настоящий ледяной ветер, а ноги вязнут в сугробах, твоя физика меняется сама собой: дыхание, темпоритм, даже взгляд становится другим.
В таких условиях ты гораздо быстрее перестаешь быть «актером, который играет роль» и становишься человеком в предлагаемых обстоятельствах. Дискомфорт помогает почувствовать масштаб испытаний, через которые проходил мой герой. Да, это изматывает, но именно эта усталость и суровость в итоге дают ту глубину, которую не найдешь в комфортных условиях.

Что для тебя сегодня кино — ремесло, высказывание или способ разобраться с собой?

Для меня это путь. Сначала кино было чистым ремеслом — азартом научиться «делать как мастера», освоить технику. Потом пришло желание высказывания, когда понимаешь, что камера — это огромный рупор.

Но сейчас я всё чаще ловлю себя на том, что это способ разобраться с собой. Каждая роль — это возможность прожить альтернативный сценарий своей жизни: а что, если бы я был таким; а как бы я поступил в этой ситуации? Это способ исследовать свои темные и светлые стороны. Но чтобы этот поиск не превратился в самолюбование, нужно крепкое ремесло. Оно — тот каркас, который не дает рассыпаться, когда идешь в глубокие и сложные темы.

Ты больше про выбор ролей «от ума» или «от чувства»?

Когда только открываешь сценарий и начинаешь читать, где-то на десятой странице должно возникнуть физическое ощущение — либо тебя зацепило, либо нет. Это абсолютно эмоциональный отклик, его нельзя симулировать.

Но когда этот импульс случился, в дело вступает ум. Я начинаю анализировать: что эта роль даст мне как профессионалу? Есть ли там развитие персонажа? Кто режиссер? Какая команда? Я не могу позволить себе идти в проект только «на чувствах». Так что выбор всегда начинается с сердца, но подтверждается головой. Но, увы, в этой профессии не всё зависит от меня.

Бывает ли, что сценарий хороший, но ты понимаешь: «не моя история» — и отказываешься?

Любая роль забирает огромный кусок жизни, энергии и нервных клеток. Поэтому я всегда задаю себе вопрос: готов ли я прожить с этим героем полгода или год? Бывает, что сценарий объективно хорош, но я чувствую, что в этой теме я уже всё сказал или, наоборот, еще не дорос до нее. Если нет внутренней необходимости высказаться именно через этого персонажа, я говорю «нет». Каждая роль должна быть шагом вперед, а не просто очередной записью в фильмографии. Я дорожу своим временем и вниманием зрителя.

Что для тебя сегодня важнее: режиссер, команда или сам материал?

Сегодня я всё больше убеждаюсь, что самое важное — это диалог. Можно иметь гениальный сценарий и великого режиссера, но если мы не слышим друг друга, если нет того самого командного единения — чуда не случится.

Для меня на первом месте стоят люди, объединенные одной идеей. Когда режиссер горит материалом так, что зажигает всю команду, границы между этими понятиями стираются. Я выбираю среду, где могу быть услышанным и где мне интересно слушать других.

Есть ли у тебя внутренний критерий: вот это — «мое кино», а это — нет?

У меня есть простой тест. Если я закрываю сценарий и продолжаю думать о герое на следующий день, если начинаю непроизвольно придумывать ему детали биографии или привычки — значит, зацепило. Это становится «моим».

Насколько тебе важно, чтобы роль тебя меняла, а не просто «проходила через тебя»?

Знаете, есть роли-маски, а есть роли-зеркала. Мне важно, чтобы роль была именно зеркалом. Процесс работы над персонажем для меня — это всегда диалог: а как бы я поступил, а где во мне прячется эта тьма или эта сила?

Если персонаж заставляет меня мучиться какими-то вопросами вне площадки, если он меняет мою оптику, через которую я смотрю на мир, — это подарок. Это и есть та самая трансформация, ради которой стоит идти в профессию. Роль не должна просто «проходить мимо», она должна оставлять какой-то след.

Ты веришь в актерскую интуицию — в тот самый первый отклик на роль?

Я верю в интуицию, но не как в какой-то магический дар, а как в сверхскоростную работу мозга. К 33 годам внутри уже скапливается огромная база данных: тысячи просмотренных фильмов, прочитанных книг, встреченных людей. И когда ты видишь «свою» роль, твой внутренний компьютер выдает результат мгновенно, еще до того, как ты успел логически осмыслить текст. Поэтому для меня первый отклик — это самый важный сигнал, к которому я всегда прислушиваюсь. Он редко обманывает.

Что в профессии сейчас сложнее всего — конкуренция, неопределенность или, наоборот, избыточность предложений?

Для меня самое сложное — это не конкуренция в привычном смысле (кто больше или быстрее), а конкуренция с самим собой. Киноиндустрия ищет «типажи» и «функции», а самое трудное и важное — сохранить свою уникальность, свою странность, если хотите. Не пытаться подстроиться под формат, а заставить формат подстроиться под тебя. В мире, где всё стремится к унификации, сложнее всего оставаться ни на кого не похожим и находить проекты, которые позволяют эту непохожесть проявить.

Есть ли у тебя амбиции, которые ты формулируешь вслух, — или предпочитаешь держать их внутри?

Я из тех, кто предпочитает держать их внутри. И очень часто они меня внутри и съедают.