Новый психологический герой: Пётр Фёдоров

Расскажите, как у вас вообще сейчас дела, чем занимаетесь, как себя чувствуете?

Начинается весна. Зима была очень крутая: и то количество снега, которое выпало в нашем городе, и чистота этого снега, и такие морозы — всё это превратилось в какую-то машинку времени лично для меня. Я каждый день гулял и отправлялся в детство. Розовое небо, искрящиеся снежинки... Я помню, такое было в 80-х еще когда-то. Но и главное — что заваливает дороги. Реагент не успевает плавить снег. И снег покрывает грязь, он не успевает пачкаться. Ощущение чистого города, как в детстве. И поэтому эмоционально я себя чувствую хорошо. Во всех остальных смыслах — по-разному. Соответствовать духу времени. Сильно не рефлексировать, но и не растворяться. Вот сейчас с вами разговариваю, монтирую фильм, режиссер.

Что за работа?

Такой интересный будет, наверное, формат. Художественное произведение, но в нем — стык документального, художественного, музыкального. В общем-то, там, где эксперимент, — там Пётр Петрович. Всё тоже делаем своими руками. Классно. Серии — минут по 25. Сейчас идет монтаж, в соседнем здании Саша пишет музыку. Надеемся представить это всё в этом году. Чистое творчество. Но надо выбирать, к сожалению. Сейчас, чтобы доделать этот постпродакшен, мне пришлось выйти из каких-то актерских историй. Я очень скучаю, потому что материалов очень мало. И, в принципе, их было больше.

По какому поводу?

Все-таки рынок был перегрет. И стриминги, и вот это беззаботное время — да, вот какое-то огромное количество тайтлов, по 300 в год. Вот этот бесконечный... сначала это слово «контент», потом это переросло в слово «продукт». Я очень скучаю по слову «кино». И кино, которое умирает во всем мире. Как мы это понимаем, это не то чтобы тенденция — это скорее этапный какой-то момент. И при этом оно до конца не умерло. Я, конечно, очень хотел бы оживить как-то еще кино, чтобы его хватило на наш век.

Видите, такой подвиг, человеческий подвиг. Вашу работу мы очень ждем. Очень.

Спасибо. Я тоже жду. Надеюсь, не подведу. И сам тоже вдохновляюсь. Недавно смотрел... я очень люблю братьев Сэфди. Вот теперь они поссорились, снимают что-то раздельно. Один — в спортивной драме. «Марти Великолепный». Это... я просто в таком восторге! В наше время, как раз-таки... ну почему-то я про него вспомнил в рамках вот этого тезиса, что кино немножко сдулось и помирает вроде бы не только у нас. Ну а все-таки оно существует. И существует в зоне тех профессий, которые называются кинематографическими. Это актерство, режиссерство, операторское искусство — это всё вместе. Потрясающие винегреты. Там да, вот есть профессия. Там этот Тимоти Шаламе. И совершенно не важно, какая тема лежит в основе кино. Если кино является кино, то это потрясающая конфета, пилюля, пирожок, который ты съедаешь — и становишься снова ребенком, обретаешь ту легкость, которая тебе позволена в тот момент, когда твои эмоции дают тебе немножко воспарить. Поэтому для меня кино, особенно в наше время, — вот что-то такое. Когда посмотрел «Марти Великолепного», я как-то очень обрадовался. Вышел облегченно из кинотеатра — такая классная прививка.

Соглашусь с вами.

Да. То есть сейчас даже я уже подумал: как круто сделать что-то такое, приподняться. И в дни, когда сам герой, который в центре истории, — он уже неоднозначный, это признак современного человека. То есть не пришпиленный какими-то скрепами: что вот этот хороший, этот плохой; хороший может совершать такие-то поступки, но не может совершать другие. Нет, это не имеет никакого отношения к современному человеку. И поэтому и «Марти Великолепный», и все эти штуки... Да и в своем «Ласт квесте» я как актер тоже питаюсь вот этими неоднозначными героями...Ну «На льду» — такой же, не исключение: неоднозначный герой, герой нашего времени абсолютно. Время движется вперед, и без какого-то лабораторного процесса мы не сможем ни оживить кино, ни оставаться живыми ни в одном из своих обличий... Мы не сможем клонировать себя по-хорошему. Я имею в виду: оставаться живыми и рефлексировать, изучать этот мир, продолжать изучать себя. Потому что, как в свое время, пришла «новая драма», пришел психологический герой, Метерлинк, Чехов — вот эти все ребята. Сейчас происходит, по сути, то же самое. И суперновая драма, как я ее называю, ворвалась в нашу повестку, а мы продолжаем с вами, даем интервью. Так что да, мы сейчас, видите, с вами в режиме рождения нового психологического героя. Поэтому будем изучать себя, этот мир, и двигаться дальше, и стараться не умереть от голода, потому что это тоже очень важно, и актеры должны работать, все должны работать. Я всем желаю хороших работ, побольше в эти кризисные времена.

Такой у нас плавный переход «на лед» произошел. Как бы вы описали этот сериал человеку, который вообще ничего о нем не знает?

Если бы я мог... но я тот человек, который ничего не знает, как вы понимаете: я не видел фильм. И часто так бывает: сценарий про что-то одно. Потом целый год фильм монтируют, монтируют, монтируют... Мы, в общем, даже даем интервью до премьеры, до всего. И на премьере вместе с первыми зрителями мы тоже смотрим эту картину — и оказывается, что она совсем про другое, нежели чем был сценарий. Это нормально. Эти смыслы — они рождаются. И мне тоже очень интересно, какой будет эмоциональный багаж, какие линии. В этом фильме очень много персонажей, огромное количество было актерских вагонов, притом что я у меня было практически четыре великолепных партнера. То есть я ключевой персонаж — не то чтобы из кадра в кадр, но ключевой. Иногда я приезжал и понимал, что все-таки вау. Все сразу цепляются за коньки, за тему спорта и уже сразу спрашивают: «А вот там у тебя какая-то спортивная драма, что ли?» Я говорю: нет, это не спортивная драма. Это скорее психологический триллер, какая-то интересная история, в которой есть тема спорта. И неслучайно тема спорта, в данном случае — фигурное катание, коньки — самый такой, наверное, вид, который максимально связан с артистизмом и вот с этой бациллой под названием амбиция, с бациллой под названием красота. И это вот оттачивание мастерства: оно связано не только с тем, что ты достигаешь каких-то высот в своем теле, выполняешь какие-то трюки, элементы, но кроме этого ты наполняешь свой танец, свое выступление какой-то красотой. То есть вот эти девочки в коротких платьицах, вот этот, по сути, «сексуальный апокалипсис» — всё содержится в этом виде спорта. И здесь как у актеров, мы в чем-то похожи.

В чем?

Во-первых, это тема фанатизма. Признаюсь, у меня здесь немножко раздвоение мнения, личности. С одной стороны, мне перестал быть интересен спорт, как только у нас отняли общее эмоциональное сопереживание, единение. Чемпионат мира 2018 года — это было последнее, что меня вот так прям забрало... Ну потому что это было здесь, это было похоже на «Олимпиаду-80». Как только политика вмешивается в спорт, мне очень жалко спортсменов, которые травмируют свою жизнь. Они бабочки-однодневки. Я не понимаю, куда этот путь и зачем. Потому что спорт — это болезни, травмы и жуть полная. Я фанатик своего дела, и, когда мне говорят: «Зачем тебе это надо?» — я, конечно, могу понять. Мы тоже калечимся: калечимся психологически... Но у всех это не просто профессия — это посвящение твое жизненное. И ты без этого не можешь. Ты должен бесконечно в этом процессе участвовать. У тебя не происходит разделения: «работа» и прочее... Это всё в одном едином трипе. А у спортсменов, и тем более у фигуристов, это такой пьедестал очень мощный. И здесь очень много намешано. И поэтому, наверное, очень точно выбрана для нашего фильма тема фигурного катания: здесь всё вот на этом лезвии конька, который очень остро режет, по сути, и сошлось. И, наверное, это тема вот этого равновесия, которое нужно удержать. Тема льда, на котором нужно не поскользнуться. И поскальзываются не спортсмены — поскальзываются судьбы. И вот, собственно, судьба моего персонажа: я играю тренера, человека, обладающего определенными талантами, но и демоны кружатся вокруг него. И я, как актер, конечно, пришел и встал к этому бортику... И вот эти красивые девочки, в коротких платьях танцуют — это, конечно, великолепно. Я думаю: «Надо же, какая тяжелая работа». А если в эту зону вмешивается какая-то провокация (как мы понимаем, провокация — это тоже часть этой среды, нашей среды, артистической, спортивной) — вообще сложно. Поэтому, наверное, для меня тема фильма «На льду» — она вот именно про «не сойти с дистанции». «Быть и казаться» — дилемма, очень важная для нас для всех. «Казнить нельзя помиловать» — тоже тема этого фильма: где мы поставим запятую? Потому что линия моего персонажа напрямую связана с какими-то коллизиями, которые приводят, в принципе, к преступлению. И тема раскаяния, и тема прощения, и тема искупления — вот над чем я, исполняя эту роль, размышлял. И на многие вопросы не нашел ответа, потому что кино — оно не может ответить. Оно может только задать вопрос. И я с этим соглашаюсь и отправляюсь каждый раз в какой-то новый трип — в новую роль, в новую историю, в новое повествование. Прежде всего мы ищем какие-то общие точки соприкосновения сами с собой. Но чем интереснее персонаж, чем он сильнее на тебя не похож, и тебе непонятен, и ты с ним не согласен, — тем это более интересные приключения. И в этом трипе, конечно, тоже можно набрести на какие-то размышления. И не ответить себе на эти вопросы, но поставить запятые какие-то, многоточия. И поэтому тема преступления, тема раскаяния, тема искупления — здесь всё это есть. И что такое преступление... И вот этот пожар, и то, о чем я говорил: удержаться; удержать равновесие; удержать этих демонов внутри; удержать этот вулкан, этот мощный КПД, который должен быть направлен, наверное, на тренировки, на какой-то подвиг. Но проскакивает искра между персонажами. Я потихонечку подхожу к тому, что да, любовная линия. Любовь — это очень сложно. Одержимость. Фанатизм, который присущ этой профессии. Мне кажется, эти люди — как фанатики. Это абсолютно наркоманская психология: сваливаясь в какую-то зону чувств, в зону страсти, в зону влюбленности, они такие же фанатики — и там очень всё опасно. Это то, что произошло между нашими персонажами. Мои партнеры — Ангелина Пахомова, Виктория Толстоганова. Это такие две полярные дамы, великолепные партнерши. Это то, что меня вдохновляло. И с этими девчонками очень интересно играть.

Петь, вы очень избирательно подходите к выбору проектов. Почему вы к этой истории подключились? И в целом: как вы выбираете? От чего отталкиваетесь?

Я ничем не отличаюсь от других. Я такой же артист, я актер. И поэтому выбор актера, возможность выбирать — это довольно пафосная штука. И это действительно очень важно: прийти к возможности выбирать. То есть у тебя уже какой-то огромный опыт за спиной и какой-то вес. Но ты остаешься таким же зависимым актером, это ведь зависимая профессия. Зависимая она прежде всего не только от того, что тебе говорят «да» или «нет» какие-то люди и тебя выбирают из ряда, потому что режиссура — это выбор. Она зависимая и вот от чего. Например, писатель в отсутствие работы всё равно может сесть и писать, а актер — не может. Дома мне не перед кем играть, у меня нет аудитории. Я могу просто учить стихи, читать их вслух, но для кого? Это будет для себя. И поэтому здесь какая-то странная штука. Нам нужен материал, нам нужно пространство. Без этого мы никто. Прежде всего сам материал должен послужить индикатором: это должно стоить того. И когда ты берешься, то должен задать себе вопрос: для чего я это делаю? Почему? Ради денег? Или ради славы? Или ради того, что меня это пробило? Или ради того, что я хочу понять режиссера, мне нравится, за кем я иду? Мне кажется, что вот это главное. Потому что «с кем» — это важнее, чем «про что» и «как». С кем мы проживаем жизнь, за кем мы идем в темный лес — кто наш проводник, кто наш командир. Вот это доверие — главный инструмент актерский, который мы даем режиссеру. Мы приходим на площадку и говорим: «Делай со мной всё, что хочешь». В смысле — «я уязвим», я сознательно делаю себя уязвимым, делай со мной всё, что хочешь, я тебе доверяю. И тогда вы как в тандеме: вот этот прыжок с парашютом — вы прыгаете в эту черную дыру, даже не до конца понимая тему произведения. И твое доверие к режиссеру — это твой основной фонарик, основной инструмент. И всё получится. Главное, что это того стоило. Наверное, для меня вот такие критерии. Но сейчас мне, конечно, уже хочется «с кем». Мне важно «про что». Кино — это не файл. Кино — это все-таки момент просмотра, момент переживания. Без этого кино не кино. И съемки — это же не просто съемочный период. Нет. Это еще кусок жизни. Мы люди проектов, мы люди командировочные. Например, вот «Обитаемый остров» год снимали. Уехали в экспедицию. Люди умирали, люди рождались, семьи разваливались, семьи образовывались. А большие штуки — это жизнь. И поэтому всё время, когда ты находишься в ожидании, ты так... на смене: «сейчас быстренько... ну давайте, давайте... раз... вот уже обед... опа — уже конец смены... так-так-так... скоро выходной». Как-то сейчас, сейчас, сейчас — немножко завтрашним днем живешь. Это очень плохо, мне это не нравится. Поэтому хочется заходить в такие проекты, где ты будешь в зоне созидания, где интересно жить, интересно творить. И можно будет рассчитывать на какой-то результат. Но я человек... не хочется показаться ханжой. Хочется и авторских проектов, и открывать для себя людей каких-то новых. И хочется больших проектов — прикольных, интересных, не буду скрывать. А «На льду» понравилось. Я был немножко заложником — был рабом лампы — фильма, который я делал сам, «Ласт квест». И заняло это больше времени, чем я предполагал, из-за продюсирования.

Но оно того стоило, сто процентов.

Спасибо большое. Но я благодарен всем, кто довел и выпустил фильм на экраны. Это четыре года или четыре с половиной. И как раз мы в 20-м году начали — а там понеслось... Я понимал, что, когда мы закончим, с материалами будет сложно, потому что мир изменился. И я вынырнул, понимаете. И действительно я обнаружил, что сложно с материалами, потому что где-то это какой-то гибрид, многие в зоне самоцензуры, в зоне страха. Есть повестка дня. Короче говоря, надо закатывать рукава и действовать, потому что на самом деле мне, например, смотреть особо нечего как зрителю. Сейчас время киноподвига возвращается.

Okko, кстати, классные проекты выпускают часто. В этом году у них много офигенных.

Ну да, приветствую всех, кто на олимпе. Знаю, как это непросто. Но, по сути, да: вот я сейчас тоже делаю для Okko «На льду». Наверное, это был, по сути, первый фильм после «Ласт квеста», поэтому у меня к нему было особое отношение.

А как всё случилось?

Они уже были сильно в запуске, не могли найти этого тренера. И мне пришел материал. Я с удовольствием посмотрел. И с удовольствием вошел, потому что, во-первых, партнеры, классная история, крутые люди, продюсеры — все явно амбициозны, им не всё равно, что делать и что получится. И, конечно же, я соскучился по актерству, потому что в зоне кинокомбайна я находился какое-то время, и я скучал просто по какому-то одному виду ответственности. Я очень люблю свою работу — она трудная, но я ее люблю. Поэтому мы отправились в это путешествие. Было очень жаркое лето. И при этом у всех болело горло, потому что везде все заходили в кондиционированные зоны, выходили. А мы еще снимали — это было где-то в июле или в июне, прям самая жара. И я был поражен, что там холодно — в этих ледяных коробках. Блин, всё по-настоящему. И у нас смена там 12 часов, 14 часов. И мы туда-сюда. И люди выходят: кто покурить, кто кофе. Минус, суперплюс. И на самом деле из-за того, что теплообмен всё время такой какой-то экстремальный, накапливалась усталость. Вот помню: наступал обед — я бежал в вагончик, спать. Потом еще вот шесть часов мы работали. При этом я стоял у бортика, играл какие-то сцены, а ребята еще делали упражнения.

А вот как вы думаете: победа — она закрепощает вообще, и в жизни в том числе, или наоборот — освобождает? То есть она становится новой планкой, какой-то клеткой, ответственностью? Или наоборот — дает тебе какой-то еще буст?

Это очень интересный вопрос. И мне кажется, что как раз вот эта зона тоже ее исследует — так же, как и зона нашей профессии, так же, как и зона этих вот сумасшедших фанатиков, спортсменов. Ведь вопрос каждому из нас: ты хочешь вот этих побед — профессиональных — ради того, чтобы постигать эту профессию? Тебе нужна профессия? Или профессия тебе нужна просто как стремянка, для того чтобы ты взгромоздился повыше и достиг вот этой победы? Победа как часть профессии — или победа как следствие, как то, что около профессии? Потому что многим нужна слава. Многим нужны деньги, а не то, что они делают на площадке, это я и называю «стремянкой». И можно быть очень популярным человеком, но ни разу не прикоснуться к профессии, находясь в ремесле. Мне кажется, так же и здесь: твоя амбиция в чем? В том, чтобы достичь, — или в том, чтобы прославиться? Ты хочешь торжества человеческого духа и тела? Это же гордыня. Понимаете, человек уподобляется Богу. Человек, вот в этих «быстрее, выше, сильнее», — это какая-то вещь, которая спорит не только с Богом, она спорит с фундаментальными законами физики, с законом Ньютона. Человек говорит: «Я полечу». Неважно, чем он занимается: танцует на коньках или, например, в Цирке дю Солей. Поэтому когда пингвинов подкармливают и говорят: «Вот, в цирке, да, он сейчас сделает вокруг себя... и там покакает три раза» — это полная чушь. Если цирк — тогда пусть человек летит. Я не понимаю, как он летает, понимаете? Это мощное уподобление. Это гордыня. И ради чего ты это делаешь? Неужели ты хочешь аплодисментов? Или ты хочешь величия — вот этого, действительно упоительного? Это вопрос каждому из нас. И поэтому, наверное, победа — обязательно нужна. И победа нужна, потому что, во-первых, это планка. Во-вторых, победа — это очень мощный гормональный гештальт. Потому что ты карабкаешься... Когда ты побеждаешь, ты настолько много тратишь себя, своей жизни, крови — и крови людей, которые рядом с тобой. Ты не один. За тобой идут все твои — в том числе твоя семья. Они все как бы рабы вот этой всей дребедени, которой мы все посвящены. Они тебя принимают таким и дают тебе силы. И тот человек, который рядом с тобой, тоже к этим победам имеет отношение. И, кстати говоря, нейропсихологи — такие вот умные люди... Я с ними познакомился в прошлом году. Один из них мне сказал, что в нашем деле особенно важен результат. То есть когда ты тратишь свое тело: худеешь, толстеешь, делаешь какие-то подвиги... И часто бывает: ты прошел тренировки — а Олимпиаду отменили. По политическим причинам. Или как у нас: я как-то готовился к фильму Мизгирёва — в итоге не снялся. Я готовился, я похудел, как Кристиан Бэйл, я весил 57 кг, абстиненцию изображал. И это был период исторический: Булгаков, «Бег», когда в Стамбул наши бежали. Антикварные были какие-то вещи — надо было стать человеком того времени. И, в принципе, там такая история: он был очень худой — я похудел. У нас было три съемочных дня, потом случилась пандемия — фильм закрыли, нас свернули. И я не знал, что делать. И самое главное — мы не получили вот этот гормональный пьедестал, понимаете? Нам нужна премьера, нам нужен результат. Мы должны пройти этот путь и потом сказать: «Вот, нате». Я поэтому и смотрю на этих ребят, на спортсменов, и думаю: вау, на хрен это надо.

Я тоже смотрела Олимпиаду в этот раз. Просто всё на кон поставлено на эти две минуты, а ведь куча обстоятельств: может, у тебя в этот день что-то произошло…

А космонавты? Есть же такие ситуации: ты всю жизнь готовился — и не полетел, понимаете, не полетел! И уже никогда не полетишь, по возрасту... Поэтому я всем желаю побед. Победа нужна. Но победа не ради победы, победа не ради славы — а победа ради счастья на земле.

А вот победа в кино, какая-то кульминация, — это для вас касса, премьера, как вы сказали? Или, например, удачная роль? Или просто внутреннее чувство, что всё сделал честно по отношению к себе?

Наверное, честность с собой: я всё сделал честно, и мне нравится, что я сделал. Я горжусь этой работой, потому что я — свой самый главный зритель, самый главный цензор. Если ты в этой закладке честен, то и результат будет про всех. Вы понимаете, касса не всегда является гарантом того, что это талант. Ну вот «Ласт квест». Победа в том, что сегодня эта картина существует. Просто, без рекламы, без всего — но ее выпустили. Спасибо большое тем людям, которые все-таки смогли. Видите, тут, в этой ситуации: победа нужна — это факт. И какие средства, какие мотивации... и в принципе: делаем зачем, про что, куда двигаемся. И, соответственно, победа вытекает из этого. Иногда кажется, что живой — уже победа.

А вот вы скорее режиссер-архитектор, ну то есть когда у вас всё просчитывается? Или режиссер-импровизатор, когда вы ловите жизнь на площадке, отталкиваетесь от интуитивных интенций?

Я фанат формы, я нерв. И считаю, что кино — аудиовизуальное прежде всего. Поэтому это должно удивлять, должно быть удовольствием, должно быть интересным, растворять: «Да не дай мне опомниться». Я за жанр, за стиль. Стиль — это вещь, которую надо создавать, ее не поймаешь на площадке. Я интуит абсолютно точно. И на площадке важно уже другую рыбку ловить. Вы понимаете: стиль, в принципе, должен быть найден в подготовке. А уже сами съемки... Подготовка очень важна. Поэтому с оператором надо пройти путь, надо придумать стиль, надо обязательно сделать тесты. Всё должно быть не случайно. А то, что будет случайно, — уже в моменте. Потому что всё равно кино — это... океан компромиссов. Ты начнешь снимать — и тебе только и останется эту жизнь ловить на площадке. Но всё должно быть подготовлено. И даже документальное кино... Даже мы сейчас с вами — мы не являемся собой. Потому что мы сейчас с вами в художественном фильме, он называется «интервью». И у вас есть роль, и у меня есть роль. Мы же как-то ставим камеру: либо так, либо так. Поэтому я не отношу себя к «мусорным» людям: я лучше не буду делать, нежели чем буду. Если я пойму, что это ну как бы готово... Хотя и создавать из пустоты мне тоже нравится: схватили камеру, побежали — такое тоже есть.

А вот что для вас сложнее: начать — то есть это какой-то первый день, первая нота — или завершить работу? В смысле — довести до финала: монтаж, сведение, премьера?

У меня есть качество: я чуть-чуть не досиживаю. Я такой глобализатор. Ну как любой фанатик. У меня есть проблема в конце пути: я чуть-чуть не доделываю. И я над этим работаю — не только в зоне мастерства, того, что делаю, — везде. Например, я плыву: мне надо проплыть полтора километра. Когда остается последняя соточка, я могу сказать: «Да и черт с ним» — и выйти. А нет: я себя учу. Я доплываю, я доделываю. Но для многих проблема — это «боязнь белого листа». Мне начало, как ни странно, дается проще. Очень люблю первый съемочный день. И как режиссер стараюсь всегда придумать для него что-то сложное: с точки зрения пластики, техники. На «Ласт квесте» я предложил: «Давайте сразу будем проваливаться в прорубь». И у нас там была эта съемка. И все думали только про эту прорубь. У меня была в этом хитрость: все так боятся начать, что ты ставишь какую-то технически сложную вещь — и все начинают думать о ней. Это несложная актерская задача — она несет в себе киноподвиг, и она объединяет людей. Там все каскадеры, которые до этого репетировали, канаты проверяли. И как-то постепенно получается такая, знаете... прививка... крещение огнем. Обычно если что-то сложно, стараются куда-нибудь направо, попозже. Я же говорю: «Нет, давайте сразу». Это нас объединит. Один страх победит другой. Вот я сейчас в этой зоне нахожусь: я бросаю курить (и вообще борюсь с вредными привычками): очень сложно с этим демоном бороться.

И как же побороть демона?

Возьми еще одного, более мощного. Попробуй не бухать. Ты говоришь: «Как не бухать? Я уже не курю!» — «Не бухай. Я вызываю тебя на бой, зеленый змей». Он такой огромный. Ты начинаешь с ним молотиться — и тот, который курительный, в тени вашей драки начинает: «Эй, а как же я? Ты со мной?» — «Да подожди ты». Бум-бум. И уже получается: ты двух удалил. Это как в той притче — чтобы у мыши перестал болеть зуб, наступи ей на хвост.

Да-да-да, класс! Я за- помню. Спасибо вам за этот лайфхак. Ну и опять к кино: как вы понимаете, что сцена сыграна точно? Где у вас индикатор, что всё получилось? Как актера — и как режиссера.

Желательно мне это увидеть самому. То, что ты испытал внутри, и тебе кажется — по внутреннему твоему цензору, — что это «да», в моменте. Часто бывает: по внутреннему не соответствует. Когда у тебя это калибровано всю жизнь. Время... ты стареешь или молодеешь, наоборот. Ты как инструмент — времени требуешь, индивидуальной подстройки. Поэтому опасно застрять в своем возрасте. А у режиссера часто бывает: само производство очень быстрое. Вот тоже опасно — закусываешься и начинаешь добиваться от актера чего-то определенного, тратишь на это время — и уже отнимаешь время у других актеров, у других сцен. Это очень неправильно. То есть не больше трех дублей. В случае если технический момент — всё должно совпасть, мы снимаем трюк — это другое. И здесь часто бывает: ты понимаешь, что у тебя нет целикового дубля, но ты на монтаже это соберешь. И нередко какие-то «заплаточки» у актеров намного интереснее в тот момент, когда сказали «стоп!», но камера, например, не выключилась. Это уже кубик-рубик. Но внутренний цензор у тебя один: верю — не верю, штырит — не штырит, классно — не классно. Должен произойти мэджик, должно быть пространство, и ты видишь, что персонаж действует. Тогда всё получилось.

Когда вам в жизни самому помогала дисциплина — а когда, наоборот, мешала? Или мешает до сих пор?

Дисциплина вообще в целом — это фундамент. И чем ты более дорогой, более значимый актер, чем больше должен быть дисциплинированным. Потому что становишься примером. У нас обычно наоборот: начинают опаздывать, капризы... Страдает производство, а это очень жесткая дисциплина, начиная с экономических рамок. Кинопрофессии превращены в департаменты. Ну на примере композитора: он должен начинать работу до съемочного периода, я считаю, а ему остается — уже после монтажа. Режиссер подложил референсные треки — и композитор имитирует, делает косплей. Очень короткий срок. За полтора-два месяца просто нереально ничего сочинить, а у тебя там на три альбома. Это уже не называется «композитор». И так — во всем. Поэтому важно понимать: вот эти удобства, которые созданы якобы для актеров, — совсем не для актеров. «То, что там тебя первым кормят»... Нет-нет-нет: это грим, это бережется костюм... Ты как маринованная вишенка. Актер — это маринованная вишенка, которую ставят в конце. Торт создавали до актера очень долго: начиная с поиска темы, сценария, поиска денег, продюсера. Огромная конструкция строилась. Появляются люди, потом художники — и до кастинга. Потом построили великолепный мир. И туда, в эту комнату, заходит актер — персонаж. И он либо мертвая вода, либо живая. Либо он делает свою работу хорошо — и значит, всё заработало, либо, если он сделал свою работу плохо, он еще обосрал весь этот торт. Понимаете? Была проделана большая работа. И вот в этом — только в этом — есть божественная составляющая нашей профессии. Потому что ты — в последний момент и ты — маринованная вишня. А всё остальное — очень дисциплинарно. Эту маринованную вишенку... она же в обертке, ее надо беречь: грим, костюм. Многие думают, что этот комфорт — это какая-то зона райдера у тебя расширяется... Я по-другому к этому отношусь, поскольку бываю и с той стороны, и с этой... Когда я увидел режиссуру, то другими глазами посмотрел на актерство, на эту праздность. Я понял, что существуют параллельные реальности прямо здесь. Потому что когда ты актер, твое время тянется очень долго: у тебя бывают перерывы, ты маринуешься в вагоне, думаешь: «Блин, да сколько можно, как же всё это медленно, что они там делают?» Когда ты снимаешь, у тебя времени нет вообще. Бум — секунда, две. К тебе подходит директор: «Петь, через 15 минут обед». — «Как обед?» Потом: «Петь, уже переработка, мы заканчиваем». Это очень прикольно, потому что время течет по-разному в одном и том же месте. Это и есть параллельные реальности. И меня этот полифонический опыт многому научил и многое открыл в актере. И еще важно: хочется адекватного климата для вот этого огородика нашего, где мы, патиссончики, наши кинопатиссончики, всё это делаем. Сейчас время сложное — но оно очень интересное, потому что всё переплавляется. Старого мира больше не будет. Формируется новый психологический герой. Можно спокойно бегать в самообмане и играть инертные роли, чтобы люди по вечерам отдыхали. Это тоже нужно. Но нужен выбор, потому что культурную повестку нужно составлять. А это выбор. И в том числе для нас с вами — как для зрителей. Всем должно найтись что поесть: и волкам, и ежам. И мне кажется, что предыдущие годы мы жили скорее в каком-то надувном пузыре, который надували, наверное, еще сильнее. Но чем он больше раздувался, представляете, какой хлопóк? Чем выше падает, тем больнее. А это как бы истина. Истина — это время такое, поэтому оно и жжется. И каждый должен себя спросить: для чего, почему и что я хочу. Мы не должны пропасть в безвременье. Мы должны и сами состояться, и какой-то мостик проложить, и что-то передать, как-то в космос плюнуть. И заработать желательно. Мы все-таки в Москве живем — дорогой город, без копейки в кармане не выживешь, это понятно. Поэтому я всем желаю какого-то адекватного климата, в котором можно вот этот слой помидоров, необходимый всем, как-то выращивать — и постараться и самому не отравиться, и людей не отравить. Потому что для меня как для гражданина, зрителя, человека — очень сейчас важно, что в меня заходит. У меня тоже есть «продукты»: иногда что-то ужасное хочется посмотреть — думаешь: «Ой, просто чтобы на этом фоне как-то почувствовать свой... не знаю... стыд». А потом выходишь — думаешь: «Господи, на каком же мы дне...» А тут что-нибудь посмотришь, какую-нибудь шляпочку — думаешь: «Ну нет, всё не так уж и плохо. Ну можем, можем». Но это такая вещь — сублимация усталости. А если говорить про то, что тебя питает и создает твои мышцы, — это сознательный просмотр. Вот тут у меня немножко авитаминоз: весна начинается, витаминчиков не хватает. У меня арт-голод — он есть, есть, есть. Вот этого кусочка пиццы, который исчез из нашей жизни, под названием «поход», «просмотр», «прослушивание», не хватает. Я очень скучаю по концертам.

Советское кино можно включить, я вот так только спасаюсь. Драматургии не хватает, сегодняшнего дня не хватает. Невозможно отделаться от ощущения, что ты смотришь фильм, а хочется — как за жизнью.

А потому что про себя хочется, понимаете. Вот у меня было: я полистал фильмы, что-то еще — и именно это одиночество я ощутил. Это как сейчас: ресторанчики прикрылись, вот здесь какая-то молекулярная кухня или не пойми что, ты приходишь, и там тебе подают что-то такое, дымящееся, под каким-то соусом, и ты это ешь — это вроде всё вкусно, но ты пытаешься добраться: а где там мясо или рыба? «Нет-нет, мы вам сейчас расскажем». Ты спрашиваешь: «Блин, это мясо или рыба?» В итоге там оказывается только соус со вкусом мяса или рыбы. Но вот этой плоти нет — вот этой нашей плоти. Нам нужны мы сами, это самое ценное, то, что нам нужно. И тут надо работать, надо объясняться, надо создавать. Я согласен с тем кризисом, который извне тоже все-таки нам навязан: никто к нам не едет. И да, очень хочется сходить на группу Blur или на Radiohead... на Depeche Mode, на James Blake. Я очень хочу сходить на них — на всех. Но кроме этого — вопрос себе самому: в чем сама мотивация? Что ты можешь предложить? Мне кажется, сейчас время архитекторов. Каждый из нас, каждый в своем пространстве — в жизненном, в пространстве своего ремесла, посвящения — должен быть архитектором. И тогда мы поможем друг другу. Видите, сколько интересного там, в этой зоне. Классно, что можно купить российские вещи — какие-то качественные. Вот этот психологический герой, который из нас с вами формируется. Наверное, это самое интересное, что может быть. И я хочу этого. Я хочу узнать нас, познать. Себя и нас — в любых реинкарнациях. Для этого кино и придумано: мы можем отправиться в любое путешествие, на любую планету, в любую точку мира или фантазии. Можем отправиться в альтернативную реальность. Но если это будем мы. Если же это едут какие-то чуваки, то на кой они нужны там. Иногда тяжело. И сейчас... появиться бы на Северном полюсе, и, казалось бы, я тоже хочу быть на какой-то большой семейной площадке. Но вот сейчас у меня другая... Чтобы доделать фильм, я вот уже третий месяц нахожусь в очень маленькой комнате. Нахожусь один — и можно монтировать, потому что я не научился с кем-то это делать. И иногда мне так хочется выскочить в окно — куда-то туда. У меня взрывная моторика, я не могу сидеть весь день, понимаете. Но, блин, ты по-другому не сделаешь, чувак. Поэтому это всё время как контрастный душ, и надо с этим сжиться. И вот здесь, понимаете, я тоже сижу в зоне выбора. Мне пришлось отказаться от каких-то съемок как актеру: я был бы не против заработать. Но я должен сделать выбор: остаться в комнате — сорри — на ближайшие месяцы. Либо я вот то, что сейчас делаю, — та самая проблема — я это чуть-чуть, но не доделаю и переложу на чужие плечи. Это тяжело, это неприятно, но никто не обещал, что будет прикольно. Но когда получаешь результат, то энергия возвращается (не возвращается здоровье, его мы с вами тратим). И именно энергия приподнимает нас и делает теми детьми, которыми хочется иногда становиться — после просмотра кино или после каких-то событий личных, которые нас окрыляют. Это и есть окрыление. И с одной стороны, вроде бы зачем тебе все остальные, если ты говоришь, что можешь сделать всё сам? А с другой стороны, мне нравится слово «посвящение». В данной точке жизни я пришел к тому, что мне не надо ходить на работу. Открыл глаза — я на работе. Закрыл — я всё равно продолжу быть на работе. Вот у меня комната, вот синтезатор, тут компьютер, у меня есть мои записи. Я что-то тут делаю. Сейчас такой период, когда, в принципе, пока не нужен никто. И когда сочиняешь — тоже: тебе не нужен никто какое-то время. Это тоже такое сумасшествие, но прикольно. И когда ты приходишь к такому агрегатному состоянию, что ты посвящен своему делу, посвящен себе, и всё время, всё пространство — ты уже в нем как бы утопаешь, и это всё твоя работа, — вот здесь нужна дисциплина. Видите, как у нас закольцовываются темы? Иначе то, что называется вдохновением, — оно есть и его нет. Потому что когда ты один, ты пишешь что-то еще... там можно выпить... можно, не знаю... Ну когда человек долго сам себе предоставлен в каком-то процессе, это тоже патология. И чтобы это оставалось ремеслом, нужны какие-то паттерны. Блин, ну как в тюрьме: чисти зубы и отжимайся. Прикольно. Ну и своя тюрьма, и свой полет.

А чего сейчас в вашей жизни больше — «могу», «хочу» или «надо»? Насколько хорошо вам удается держать баланс?

Наверное, — «могу». Наверное, «хочу», у меня есть желание. Я хочу сделать, я хочу создать, я хочу еще успеть. Вот как у Тарковского в «Зеркале»: «Я могу говорить, я могу говорить». В этой реплике всё: и могу, и хочу, и должен. Вот: я могу — и поэтому я хочу. То есть хочу, потому что я могу.

Классно. Это вообще взрослая, супервзрослая позиция, когда и детская, и взрослая энергии смешиваются. Классно. «Могу», да.

40 лет поэтому и является самым ключевым возрастом — интересным, в том числе в актерстве. Не 30 лет. В 30 мы — революция: переворачиваем мир. А в 40 — уже вот этот психологический герой. Базируешься уже на собственном опыте. Но, к сожалению, когда происходит поколенческий момент взросления и когда мы с вами как поколение уже можем использовать свой опыт и свои наработки, что-то происходит. В стране, в мире. И часть этой энергии, увы, приходится тратить на то, что называется «должен». То есть мы должны выжить. Прежде всего мы должны выжить — как вид. И мы должны создать следующую жизнь.

А баланс так и держится: когда чего-то много, возникает еще что-то, чтобы держать равновесие.

Да-да. И, к сожалению, не всегда получается. То есть я могу и хочу, но должен всё равно местами что-то делать — что мне не очень интересно. Потому что не все двери распахнуты. Там же есть еще продюсеры, всё довольно сложно устроено. Поэтому вопрос баланса — я с вами совершенно согласен. Да, эта пицца делится на какое-то количество частей. Какого-то всегда будет не хватать. Но тогда можно использовать принцип пятнашек: вот это пустое место — чтобы всё можно было бы двигать местами. Это тоже прикольно... И действительно можно сказать: я счастливый человек, потому что осознаю эти кайфы. Но счастливый человек, мне кажется, — это не тот, кто должен всё время смеяться (как и грустный человек — всё время грустить). Тут главное — оставаться живыми и двигаться дальше, любыми средствами. И не бронзоветь.

Каждый день просыпаясь, как будто бы заново рождаться — это очень важно.

Да, и это жизнь. Жизнь разная. Продолжаем жизнь. И будем продолжать — кто как. Вопрос к каждому.