Вадим Верник к юбилею Людмилы Гурченко

Людмила Гурченко — это прежде всего праздник: роскошные наряды со стразами, бисером, страусиными перьями... «Перья появились в 70-е, и я была первой, кто их надел, — говорила мне актриса. — Весь «Ленфильм» собирал перья для моей юбки в «Небесных ласточках»... Я познакомился с Людмилой Марковной через несколько дней после ее 75-летия. Она пришла в прямой эфир нашей с Игорем программы «Театральная среда братьев Верников» на «Радио России. Культура». И вот что поразило меня в первую очередь. Я ждал от нее привычных фейерверков, бурлеска. Но оказалось, что это абсолютно стереотипное мышление. Во-первых, ее наряд… Она была в черной облегающей юбке, стильном черном жакете, невероятной красоты черном берете и в туфлях на каблуках. Всё очень строго, лаконично и элегантно. Было впечатление, что ей сейчас выходить не в прямой эфир на радио, где, в общем-то, можно одеться как угодно, а на подиум.

Перед эфиром я сказал Людмиле Марковне, что очень хочу сделать с ней беседу для новогоднего номера нашего журнала. Она ответила: «Давайте. Позвоните послезавтра». И меня это удивило, потому что обычно звезды такого уровня говорят что-то вроде: «Позвоните через неделю, а лучше через месяц, и даже в следующем году…» А она сразу дала номер телефона мужа и попросила сказать ему, что мы уже обо всем договорились. Мы пошли в студию, и разговор у нас получился замечательный: Гурченко охотно отвечала на вопросы, была остроумна и обаятельна. И знаете, что еще примечательно: от нее исходила не бьющая через край энергия, а какая-то тихая, я бы даже сказал приглушенная. Она была немногословна и очень сдержанна. Наш часовой разговор пролетел как одна минута. Я с удовольствием наблюдал, как Гурченко сидела: с гордой прямой спиной, нога на ногу, вполоборота. Абсолютная богиня. Звонки в эфире были ежесекундно — зрители ее обожали…

Через день я связался с мужем Людмилы Марковны Сергеем, и мы договорились о новой встрече — в кафе, недалеко от дома, где они жили. Я многое знал о Гурченко, читал ее автобиографические книги (а писательский дар у Людмилы Марковны безусловный!), но во время нашего разговора от ее признаний у меня мурашки бежали по коже. Чего стоит один только рассказ о том, что в 40 лет, после серьезной травмы ноги, она звонила Зиновию Гердту, который в то время работал в Театре кукол, и интересовалась, можно ли устроиться туда на работу: «Я здорово упала на катке, и ногу собирали по кусочкам. Девятнадцать осколков. Их счищали, и одна нога с тех пор на полтора сантиметра короче другой. Никому не пожелаю такой участи, когда актриса в одну минуту теряет всё. Теряет возможность быть в профессии. Я себя готовила... нет, не к самоубийству. Но была на грани». В той ситуации Гурченко выстояла. Как, впрочем, и всегда. Она была боец по натуре. А вот еще одно признание — по поводу театра «Современник», где она прослужила всего три года: «У меня не было своего места в этом театре, все места были разобраны. А быть между небом и землей... И я ушла из «Современника», по собственному желанию... Я люблю крупный план, свет, мизансцены. Я киноактриса. А театр, где надо говорить шепотом, а приходится кричать, чтобы тебя услышали: «Я люблю тебя, милый!»... Да научилась я этому. Но каждый раз, снимаясь в кино, я счастлива, потому что для меня это Жизнь».

Конечно, мы коснулись и вопроса правильного питания, и услышанное вновь поразило меня: «Перед нашим интервью съела большую булку с маслом. Это моя любимая еда с детства. Если после обеда не выпью чаю с мягким хлебом и большим слоем масла, считайте, что не обедала». Вот так!

«А что вам помогает оставаться на плаву и не терять связь со временем?» — спросил я актрису. «Это невозможно объяснить. Я как-то четко слышу время и четко понимаю, что мое, а что нет. Я, например, точно знаю, что надену завтра. Готовых вещей, кстати, у меня почти нет. Многие придумываю, иногда шью сама. Летом я начала вышивать платье бисером, уже отработано почти полтора килограмма бисера. Я просто представила себя в этом платье царицей. И оно получилось такое... современное, но при этом царское». Когда я поинтересовался: «Где вы будете это платье выгуливать?» — она кокетливо ответила: «Не знаю. Но это должно быть что-то эдакое, чтобы люди собрались понимающие и чтобы интересовались: где да откуда... А я им: «Да так, всё сама. Вы знаете, всё это очень просто».

А слова, которые Людмила Марковна произнесла в финале нашего разговора, — это своего рода гимн ее душевной стойкости и жизнелюбию: «Мозгами я понимаю, сколько мне лет. И прекрасно понимаю, что это не мое богатство. Так что, сложить крылья? Не сумею. Внутри меня винт, который не дает притормозить. Вот сразу я не могу повторить танец, который показывает балетмейстер, но ночью в своем воображении я репетирую его, танцую. А на следующий день танец уже и созрел. Голова — всё в ней. А если она начинает подводить — привет. Именно так протекает вся моя жизнь: танцы, музыка, одежда, разговоры с людьми, желание быть на виду или уходить в тень». — «То есть жизнь продолжается?» — «Жизнь продолжается. В общих чертах».

...Мы записали наш разговор и расстались на пороге кафе. Но я еще долго стоял и, словно загипнотизированный, смотрел, как Людмила Гурченко под руку с мужем медленно шла в сторону своего дома. Какая это была красивая пара! А какие теплые слова адресовала Людмила Марковна своему Сергею в нашем интервью: «Серёжа, как и папа, никогда не мог мириться со злом. Он меня всегда защищает. От тех, кто может подойти внаглую и задать хамский вопрос, сфотографировать исподтишка. Он хорошо разбирается в музыке, всегда чувствует, что мне нужно делать и чего избегать. И почти всегда прав. Да нет, даже без «почти»...

Я отправил Людмиле Марковне материал на заверку и уехал в Берлин. Там меня разыскали и попросили срочно ей позвонить. Я позвонил, и она сказала мне, что хочет немного поправить интервью. На следующий день, когда я вернулся в Москву, мы созвонились. Проговорили, наверное, часа два. И знаете, в чем парадокс? Обычно актеры начинают править текст так, что убирают все острые места. И я, когда летел из Берлина, этого очень боялся. Но Людмила Марковна и в этом была не как все. Она ничего не убрала из нашей беседы, а только добавила и еще сильнее обострила какие-то моменты, сделала их жестче. Потом в редакции мне сказали: Гурченко призналась, что это было самое откровенное интервью в ее жизни. И, как оказалось, последнее…