Светлана Сорокина

Светлана Сорокина

Светлана Сорокина

HTML:Специально для OK! знаменитая телеведущая и общественный деятель снялась со своей приемной дочкой Антониной, а также откровенно рассказала о проблемах детей-сирот, цензуре на телевидении, об отношениях с Константином Эрнстом и своих страхах перед будущим 
16.03.2009

История ее телевизионной карьеры неразрывно связана с историей страны. 87-й год, перестройка, слом старой системы — и одновременно появление неслыханной по своей откровенности программы питерского телевидения «600 секунд» с первыми ведущими несоветского типа — Сорокиной, Невзоровым, Медведевым... Середина 90-х, расцвет свободы слова — и на экраны выходит самое бескомпромиссное ток-шоу Сорокиной «Глас народа». Наконец, начало нового века, приход к власти сильного и авторитарного Путина — и, как следствие, закрытие телеканалов НТВ и ТВ-6, основным лицом которых была Светлана. Со своего последнего места работы на телевидении — ток-шоу «Основной инстинкт» — она ушла еще в 2005 году. Ушла со скандалом. С тех пор ведет программу на радио, занимается благотворительностью в пользу детей-сирот, пишет о них книги (последняя, «Мне не все равно», вышла в начале этого года) и редко дает интервью. Две недели назад Интернет выдал сенсационную новость: Сорокина вошла в новый состав Совета по правам человека при президенте России Дмитрии Медведеве. Медведев утвердил ее кандидатуру лично. Формально это и стало поводом для нашей беседы. Мы встретились со Светланой ровно через час после того, как совет собрался на свое первое совещание.

Какие у вас впечатления от первой встречи?

Пока никаких. Мы только познакомились. Вообще все было довольно сумбурно. Представьте себе: тридцать шесть человек из самых разных организаций, и каждый предлагает что-то свое. За три часа мы лишь успели определить круг проблем, над которыми будем работать в дальнейшем.

Вы верите в то, что совет будет иметь какое-то влияние на президента?

Лично я особых иллюзий не питаю. Не думаю, что он сейчас сильно нужен власти. Вполне возможно, это просто очередная дань условностям.

Зачем вы тогда согласились на эту работу?

Я всегда руководствовалась принципом «делай что можешь — и будь что будет».

На самом деле список имен, утвержденный президентом, многих удивил. Тут и руководитель Клуба региональной журналистики Ирина Ясина, в прошлом, на минуточку, директор учрежденной ЮКОСом «Открытой России», и политолог Дмитрий Орешкин, и руководитель Российского фонда помощи Лев Амбиндер. Это что, сигнал к началу «оттепели»?

Знаете, мне грустно оттого, что многие пытаются из таких мелочей сделать глобальные выводы. Видимо, все настолько изголодались по конкретным поступкам, что готовы увидеть лес в трех соснах. Мне кажется, господин Медведев неоднократно мог уже проявить себя в более важных вещах. Например, в деле Светланы Бахминой, в поддержку которой были собраны десятки тысяч подписей, но которая все равно рожала в тюрьме. Или в деле об убийстве адвоката Маркелова и журналистки Бабуровой. То есть президент, конечно, отреагировал, но чуть ли не стесняясь. Ведь ни один центральный телеканал не осветил встречу Медведева с «Новой газетой» в лице Горбачева и Муратова. Что за тайна такая? Нынешний руководитель страны встречается с бывшим президентом СССР — чем это не информационный повод? Он что, менее достойный, чем посещение Медведевым какой-нибудь сельскохозяйственной фермы? В общем, в сигналы я не верю. И вообще считаю, что довольно смешно нам — взрослым, самостоятельным людям — без конца держать ушки локаторами. Судить надо по конкретным делам.

Вернемся к вашей деятельности в Совете по правам человека. Уже решено, чем конкретно вы будете там заниматься?

Так сложилось, что последние годы я активно занималась проблемами сирот и детей-инвалидов. Думаю, продолжу курировать эти вопросы и в совете. Проблем, на самом деле, очень много. Например, в благополучной Москве в прошлом году на треть сократилось устройство сирот в семьи. Чем это объяснить? Одна из причин может заключаться в том, что люди, работающие в системе сиротских учреждений, сознательно не хотят прилагать усилий для того, чтобы детей разбирали. Ведь если сократится число их воспитанников, они останутся без работы, а на дворе кризис. Другая причина кроется в законе «Об опеке и попечительстве», который недавно приняла Госдума и который практически уничтожает институт патроната. А патронат — это сопровождение сирот профессиональными воспитателями, психологами, врачами и т. д. Это дает возможность устраивать в семьи не только маленьких детей, но и подростков и инвалидов. Ведь больше всего люди боятся брать именно их. Но если им помогают, если государство доплачивает, если специалисты на любом этапе готовы консультировать, приходить, помогать — тогда берут. Однако господа Лахова и Крашенинников не посчитали нужным прописать патронат в новом федеральном законе. Мы подняли на уши Общественную палату, регионы, Министерст-во образования, даже организовали встречу с разработчиками закона. Пришли какие-то женщины, чуть ли не доктора наук. Мы им привели все доводы, но им как горох об стену. Они как заведенные талдычат свое и никого не слышат. При этом аргументации никакой — всё на уровне «назло мамке отрежу ушки». Вот мы сделали закон и, даже если мы в чем-то не правы, исправлять не будем. Ощущение, что они диссертации защитили на этом материале и больше их ничего не волнует.

В свое время вы сами взяли ребенка из детского дома. Не страшно было?

А чего я должна была бояться?

Ну, неизвестно ведь, какая генетика у приемного ребенка — плохая или хорошая — и когда она проявится.

По этому поводу проведено множество исследований. И большинство ученых сходятся во мнении, что социум и воспитание в гораздо в большей степени влияют на развитие ребенка, чем генетика, если, конечно, речь не идет о патологических отклонениях. Впрочем, в моем случае я вообще о таких вещах не думала, я просто очень хотела ребенка.

Сколько лет было Тоне, когда вы ее удочерили?

Одиннадцать месяцев. Сейчас ей уже шесть с половиной лет.

Ощущаете, как ваше воспитание меняет ее природу?

Знаете, в последнее время я стала ловить себя на мысли, что мне неприятно говорить на эти темы. Неприятно говорить о дочери как о чужом ребенке. Не потому что я хочу сделать из удочерения какую-то тайну — я никогда этого не скрывала, и Тоня прекрасно знает, откуда она. Просто у меня уже полное ощущение, что это мой родной ребенок, моя кровь. Тоня не просто похожа на меня, она является улучшенной копией. Она гораздо способнее, энергичнее, красивее. Шикарная девка! И харизматик, между прочим. В любом месте, где она появляется, больше уже ни на кого не смотрят.

Хотели бы вы когда-нибудь расширить семью?

Вообще я изначально хотела взять двоих детей, но сразу как-то не сложилось, а сейчас я уже вряд ли решусь. Дети требуют огромного количества энергии и сил, а с возрастом сил у меня становится все меньше. Дай бог вот Антонину вырастить… К тому же финансовое положение сейчас, прямо скажем, не самое лучшее.

Из-за кризиса?

В том числе. Общий фон, конечно, угнетающий, особенно в ситуации, когда ты буквально добываешь каждую копейку. Тем более что сейчас стало окончательно ясно: кризис — это надолго, и нам всем так или иначе придется привыкать к новым условиям жизни, а это очень тяжело. И в будущее заглядывать страшновато… С другой стороны, я противник того, чтобы все неудачи теперь объяснять кризисом. Это бессмысленно и непродуктивно. Я тут привела дочь с соплями в поликлинику. И пока мы болтались в коридоре в ожидании вызова к врачу, кто-то ее спросил: «Где же ты подхватила такой насморк?» А она встала руки в боки и говорит: «Что вы спрашиваете ерунду? Вы что, не видите? Кризис вокруг!» (Смеется.)

Из чего сейчас состоит ваш заработок?

Из работы на радиостанции «Эхо Москвы», где я веду свою программу, из преподавательской деятельности в двух вузах — в МГУ на журфаке и в Высшей школе экономики. Еще иногда подворачивается халтурка в виде каких-нибудь презентаций.

Полгода назад мне довелось пообщаться с главой Первого канала Константином Эрнстом. Я спросил его об истории вашего увольнения, и он сказал следующее: «Я с Сорокиной мучился страшно — в том числе из-за идеологических разногласий. Например, я брал тему ее очередного ток-шоу, сажал ее у себя в кабинете и говорил: «Свет, ну почему у тебя голова забита таким количеством стереотипов? Давай я тебе расскажу, как все на самом деле устроено». И раскладывал ей всю историю по полочкам. И в этот момент она начинала плакать. Она прекрасно понимала, что я прав, но ее мировоззрение не позволяло с этим согласиться…»

Да уж… На самом деле Константин Львович неоднократно устраивал мне уроки политинформации, объяснял, как мир устроен. Он, видимо, считал, что раз он высокий начальник и вхож во власть, а я не вхожа, то он имеет право на категоричные рассуждения. Но я так и не прониклась идеями государственности и патриотизма в его интерпретации. Более того, мне кажется, сам Константин Львович намного умнее и замысловатее многих своих рассуждений. Я подозреваю некий цинизм в его разглагольствованиях. И до сих пор робко надеюсь, что он думает не совсем так, как излагает и как заставляет это делать журналистов в пропагандистских программах Первого канала.

А он действительно заставляет? Вы не перебарщиваете с формулировкой?

Ну разумеется, он никого не ест. Но на всех центральных каналах выстроена жесткая система единоначалия. На Первом фактически все зависит от Эрнста, на «России» — от Добродеева. Это люди, мимо которых муха не проскочит. Им же потом как-никак отчитываться в Кремле... У Эрнста, кстати, когда я с ним работала, был такой лозунг — наверное, он и сейчас есть: «Мы демократию приветствуем, но не практикуем».

Давайте конкретно: какие темы программы «Основной инстинкт» не прошли цензуру?

Дело ЮКОСа, например. На мой взгляд, его следовало освещать хотя бы потому, что наша судебная система показала себя с вопиющей стороны. Как бы кто ни относился к Ходорковскому, Лебедеву, Алексаняну или Свете Бахминой, в чем бы они ни были виноваты, но в отношении каждого из них были допущены чудовищные вещи, которые в принципе не должны допускаться в цивилизованном государстве. Нужно ли было об этом говорить? Да кричать нужно было! Дали хоть что-нибудь сделать? Нет. И таких историй масса. Я уже не говорю о том, что многих людей фактически запрещено приглашать в эфир. Таких как Каспаров, Касьянов, Рыжков…

Существуют конкретные списки персон нон грата?

Нет, но они и не нужны. Вполне достаточно установки начальства и опережающей лояльности редакторов. Телеканал — это ведь очень большое хозяйство, и одному человеку трудно уследить за всем сразу. Поэтому система выстроена так, что на должностях редакторов сидят очень надежные люди. Если за чем-то не доглядит Константин Львович, они всегда придут на помощь.

Каким образом в этой системе оказались вы? Она ведь существовала задолго до вашего прихода, и вряд ли вы об этом не знали.

Ну вот оказалась... Львович, надо отдать ему должное, может произвести впечатление на человека, когда хочет. У меня в то время не было работы — как раз угробили ТВ-6, я была в полном раздрае. Два года подряд сплошных мучений и совершенная непонятка, что делать дальше. И вдруг возникает такой принц — умный, энергичный, понимающий, который говорит: «Давай делай прямой эфир, темы выбирай сама». Мы первый раз просто дивно пообщались. И я подумала: «Ну бывают, наверное, в жизни чудеса, и грех ими не воспользоваться».

Интересно, а Эрнсту зачем это надо было? Он не понимал, чем все это закончится?

Не знаю. Говорят, что он ко мне тогда неплохо относился. Подозреваю, что так оно и было. Наверное, он решил рискнуть и попробовать. Но к сожалению (вздыхает), очень быстро все стало проблемой. Сначала закончился прямой эфир — мы перешли на запись. Перешли, на самом деле, из-за технологических сложностей, но по факту резать программу стали нещадно. Иногда вырезали так, что полностью менялся смысл: вроде во время записи в дискуссии побеждали одни люди, а в эфире оказывалось все наоборот. Были и совсем комичные случаи. Однажды ко мне на эфир, посвященный какой-то судебной проблеме, пришел уважаемый эксперт, который очень толково и содержательно говорил по теме, а в конце вдруг рассказал анекдот, как сейчас помню, про кошек. Ну, просто так рассказал — к слову пришлось. Так вот все, что осталось в программе от его речи, — это тот анекдот. Все остальное вырезала редакторская группа.

Вы совсем не могли на нее влиять?

Нет. Когда я говорила, что буду лично присутствовать на монтаже — а монтировали мы ночью, так как на следующий день программу давали в эфир, — то мне совершенно справедливо говорили: это бессмысленно. Потому что если между нами вдруг возникнет спор, решить его сможет только руководство, а ночью до руководства дозвониться невозможно — все нормальные люди спят.

И последнее слово в итоге оставалось за редакторами?

Конечно. Так почти везде. Поэтому мне смешно, когда говорят: «Какой смелый журналист!» Когда я вижу смелого журналиста на экране, я сразу думаю: какой смелый выпускающий редактор, или владелец телекомпании, или директор информационной службы. Потому что над смелым журналистом всегда есть несколько человек, которые могут сильно укоротить его смелость. И только если этого не происходит, мы все становимся свидетелями гражданского поступка.

Что стало для вас последней каплей, после которой вы ушли с Первого канала?

Программа, в которой мы говорили о теракте на Дубровке. Я позвала на эфир журналиста, который там работал, видел все своими глазами. И он, как свидетель, много говорил об операции по спасению заложников, в результате которой погибло более ста человек. Видимо, выводы, которые он сделал, были слишком острыми для Первого канала. В результате в программе остались только его «здравствуйте» и «до свидания». После чего он в изумлении позвонил мне и высказал все, что думает по этому поводу. И правильно сделал. Кому он еще должен был звонить? Неизвестному редактору? После этого я приняла решение программу закрыть. При этом я еще какое-то время оставалась штатным сотрудником канала — вплоть до премии «ТЭФИ». Последний этап голосования, когда академики из трех номинантов выбирали одного, был открытым. Я проголосовала против двух проектов Первого канала в пользу какого-то другого. В результате, как мне потом рассказали, руководство было в гневе от столь недружественного, некорпоративного поступка. Это было расценено как демонстрация мести с моей стороны. А я на самом деле просто выбрала программу, которая мне нравилась больше других — без всяких задних мыслей. Я привыкла голосовать так, как мне хочется, а не так, как надо.

После этого вы с Эрнстом больше не разговаривали?

Нет, мы даже не попрощались. Если он держит на меня зло, то напрасно — у каждого своя функ-ция. Я не такая непонятливая, как ему кажется, просто у меня тоже есть свои принципы. Я за многое его уважаю на самом деле. Но наверное, и у него есть свои скелеты в шкафу.

А вам никогда не хотелось бросить журналистику и заняться чем-то другим?

Забавно, но вы мне сейчас задаете вопрос, который я более двадцати лет назад, когда еще училась в Студии дикторов Ленинградского телевидения, задала одному телевизионному работнику. Редакция информации решила поискать среди нас ведущих для новых программ, и одним из испытаний, которое нам устроили, была импровизированная пресс-конференция. Перед нами сидел опытный журналист, а мы задавали ему разные вопросы. Я и спросила: «Не хотелось бы вам послать все к черту?» Видите, все возвращается…

Но вы не ответили.

Честно говоря, последние несколько лет я думала об этом. Невозможно все время биться башкой об стену. Особенно меня подкосил даже не разгон НТВ и ТВ-6, хотя я тоже очень сильно переживала, а разгром организации «Интерньюс», которая занималась образовательными программами для журналистов по всей России и с которой я тесно сотрудничала. Вот после этого у меня было ощущение, что жизнь закончилась, заниматься профессией нет смысла. Но потом я поняла, что больше просто ничего не умею. Работать в какой-нибудь политической партии я не хочу, хотя мне неоднократно предлагали. После долгих уговоров друзей я попробовала поработать в Российском союзе промышленников и предпринимателей, занималась там пиаром, но тоже быстро ушла. Не партийный я человек, с дисциплиной у меня туго. Так что деваться было некуда — пришлось возвращаться в журналистику.

Об отъезде из страны никогда не думали?

Нет. Я слишком местная, если можно так выразиться. За границей бываю нередко, во многих странах мне очень даже нравится, но в любом случае, когда я нахожусь там больше недели, мне становится скучно. Я понимаю, что жить за границей не смогу. Отдыхать, путешествовать — да, но не жить. Здесь все мои друзья, родня. А я существо очень общительное.

Вот вы сказали, что, кроме журналистики, больше ничего не умеете. А как же специальность инженера-лесотехника, которую вы получили в Лесотехнической академии?

Правильно это называется «инженер лесного хозяйства». Специализация у меня была «озеленение городов и населенных мест», на современном языке — «ландшафтный дизайн». Но сейчас я не смогла бы этим заниматься, даже если бы очень хотела. С 80-х годов эта профессия в нашей стране сильно рванула вперед, и то, что я когда-то знала и умела, просто никак не соответствует нынешним требованиям. В этой области я отстала уже навсегда.

А вам действительно было это интересно? Или просто некуда было больше поступать?

Да нет, я закончила школу с золотой медалью и могла поступить куда угодно. Но у меня не было никаких представлений, чем конкретно я хочу заниматься в жизни. Мне просто нравилось учиться, я любила сам процесс. А когда встал вопрос, куда идти, я растерялась. В результате нашла вот такую экзотическую на то время специальность. Потом я, конечно, поняла, что это не мое и что зря я поступила, но при этом все равно доучилась, опять же получив красный диплом. Даже успела немного поработать по профессии: занималась проектами реконструкций исторических садов и парков.

Если проанализировать произошедшее с вами за последние годы — все эти закрытия телеканалов, увольнения, разочарования, — то, по идее, вы должны чувствовать себя проигравшей...

В какой-то степени, конечно, чувствую. Тем более что работа на телевидении занимала практически всю мою жизнь, я отдавалась ей полностью. Поэтому когда все так завершилось, ощущение поражения было.

И вы готовы с ним смириться?

Нет. (Улыбается.) Знаете, я уверена, что в России нужно жить долго. Посмотрите: за одну мою еще незавершенную, я надеюсь, жизнь сколько всего уже произошло! Перестройка, развал Союза, расцвет и закат свободы слова, дефолты, смены правительств, президентов, победы, катастрофы. В нашей стране в любой момент возможны самые необычные повороты — как в глобальной истории, так и в твоей личной судьбе. И я верю, что пара приятных сюрпризов еще ждет меня впереди.

Евгений Левкович

Выпуск: 

Светлана Сорокина: 4 фотографии

Звёзды: Интервью

Светлана Сорокина

Опрос

Рассылка

Подпишитесь на рассылки с сайта

Календарь

Соцсети OK!